Дракула

Подождите вместе со мною. До сих пор тут происходило очень много стран­ного. Если мы потихоньку спрячемся где—нибудь вне склепа, мы увидим еще более странные вещи.

Мы по очереди вышли из склепа, профессор вышел последним и закрыл за собою дверь.

О, как приятен и чист был ночной воздух после душ­ного склепа! Ван Хелзинк принялся за работу. Сначала он вынул из своего саквояжа что—то вроде тонких ва­фельных бисквитов, аккуратно завернутых в белую сал­фетку, затем полную горсть беловатого вещества вроде теста или замазки. Он мелко накрошил вафли и смешал с замазкой, потом, накроив из этой массы тонкие по­лосы, замазал щели дверей склепа. Меня это озадачило, и стоя поблизости от него, я спросил, что он делает. Артур и Квинси подошли тоже, так как оба были очень заинтересованы. Он ответил: — Я закрываю вход в могилу, чтобы «He—мертвое» не могло туда войти.

— А это что? — спросил Артур.

Ван Хелзинк благоговейно снял шляпу и сказал: — Святые дары. Я привез их из Амстердама. У меня есть отпущение грехов.

Ответ мог устрашить самого ярого скептика, и каждый из нас почувствовал, что при таких серьезных ша­гах профессора, шагах, при которых он решается употребить самое для него священное, невозможно ему не верить. Мы тихо и покорно заняли указанные места вокруг склепа, стараясь разместиться так, чтобы никто из прохожих не мог нас заметить. Я жалел других, в особенности Артура. Мне самому весь этот страх был уже знаком по предыдущему визиту.

Наступило долгое молчание, бесконечная, томитель­ная тишина, затем послышался тихий и резкий свист профессора. Он указал вдаль: на тисовой дорожке по­казалась белая фигура, которая медленно приближа­лась, и в ту же минуту из—за мчавшихся туч выглянула луна и с поразительной отчетливостью осветила жен­щину с темными волосами, одетую в саван. Лица не было видно, поскольку оно склонилось, как казалось, над белокурым ребенком. Было тихо, затем раздался рез­кий короткий крик, каким иногда во сне кричат дети. Мы хотели броситься вперед, но профессор погрозил нам рукою из—за тисового дерева, и мы увидели, как белая фигура двинулась дальше. Теперь она была на­столько близко, что мы могли ясно ее разглядеть, тем более, что луна все еще светила. Дрожь пробежала у меня по телу, и я услышал тяжелое дыхание Артура, когда мы узнали черты Люси Вестенр; но до чего они изменились! Мягкое выражение лица превратилось в ка­менную, бессердечную, жестокую маску, а беспороч­ность — в сладострастную похотливость. Ван Хелзинк выступил вперед, и, повинуясь его жесту, мы все подо­шли к склепу, вытянувшись в одну линию. Ван Хелзинк поднял фонарь и протянул вперед облатку; при свете, падавшем на лицо Люси, мы увидели, что ее губы были в крови и свежая кровь сочилась по подбородку и пят­нала белизну савана.

Нам стало жутко. При трепетном свете я заметил, что даже железные нервы Ван Хелзинка ему изменили. Артур стоял около меня, и если бы я не схватил его за руку и не поддержал, он наверное упал бы.

Увидев нас, Люси — я называю фигуру, стоявшую перед нами, Люси, потому что она была похожа на Люси — шипя как кошка, застигнутая врасплох, отсту­пила назад и посмотрела на нас. Это были глаза Люси по форме и по цвету, это несомненно были ее глаза, но не ясные, а полные адского огня вместо знакомых нам чистых ласковых очей. В тот момент остаток моей люб­ви к ней перешел в ненависть и чувство омерзения; если бы нужно было убить ее сейчас, я сделал бы это с диким удовольствием. Когда она взглянула на нас, глаза ее запылали и лицо исказилось сладострастной улыбкой. О, Господи, как ужасно было это видеть! Она опустилась на землю, бесчувственная как дьявол, и про­должала ревностно прижимать ребенка к своей груди, рыча, как собака над костью. Ребенок вдруг резко вскрик­нул и застонал. При этом из груди Артура вырвался стон; она же, поднявшись, двинулась к нему с распро­стертыми объятиями и сладострастной улыбкой; Артур отшатнулся и закрыл лицо руками.

Она все—таки продолжала к нему приближаться и с томной, сладострастной грацией сказала: — Приди ко мне, Артур! Оставь остальных и приди ко мне. Мои объятия жаждут тебя, приди, мы отдохнем с тобою вместе. Приди ко мне, супруг мой, приди ко мне.

В ее голосе была какая—то дьявольская сладость, он звучал, как серебряный колокольчик, и слова ее, хотя и относились к другому, подействовали завораживающе и на нас, что же касается Артура, то он находился как будто под гипнозом — он широко раскрыл ей свои объя­тия. Она была уже готова кинуться к нему, но Ван Хел­зинк бросился вперед, держа перед собой золотой кре­стик. Она отшатнулась и с искаженным, полным злобы лицом бросилась мимо него к входу в склеп.

В нескольких шагах от дверей она остановилась, точно задержанная какой—то непреодолимой силой. За­тем повернулась к нам лицом, и яркий свет луны и фо­наря Ван Хелзинка осветил ее лицо. Мне никогда еще не приходилось видеть такого злобного выражения, и надеюсь, ни один смертный этого не увидит.