Гарри Киф унаследовал способности экстрасенса по материнской линии. Он разбил их до недосягаемых высот парапсихического могущества. Гарри — некроскоп: он разговаривает с мертвецами, как другие разговаривают с друзьями или соседями. Понятно, что Великое Большинство — мертвецы — считают некроскопа своим другом, ведь он один — свет в их вечной тьме, ниточка, связующая их с тем миром, что они покинули.
Добавить в моё избранное
696 мин, 27 сек 7164
Ну что ж, этого тоже следовало ожидать: ему никогда не удавалось скрыть от матери свои тайны. Она не раз говорила ему, что есть вещи, к которым не стоит приближаться. Кажется, на этот раз он подошел слишком близко.
— Ты знаешь, с чем я пришел? — Есть только одно, о чем ты хотел бы поговорить, сынок. — Ее голос был таким грустным, она жалела его. — И даже если бы ты не пришел, я бы все равно знала. Мы все знаем, Гарри.
Он кивнул.
— Да, они больше не жаждут общаться со мной, — сказал он, возможно, с излишней горечью, — а ведь я никогда не причинил ни одному из них ни малейшего вреда.
— Гарри, попытайся их понять. — Она так хотела все ему объяснить. — Великое Большинство — да, они мертвы, но все они когда-то жили. Они помнят, что такое жизнь, и слишком хорошо знают, что такое смерть. Но они не понимают того, что лежит посередине, и не хотят иметь с этим ничего общего. Они не могут принять нечто, что терзает живых и воскрешает мертвых, что отнимает у живых настоящую жизнь и дает взамен бездушную жадность, похоть. И зло. Их дети и внуки живут в мире живых, как и ты. Вот что их беспокоит. Пусть эти люди давно мертвы, они все еще беспокоятся о своих детях. Ты же знаешь это, верно, сынок?
Гарри вздохнул. Ее голос, такой слабый (был ли в нем укор!), как всегда, дышал теплотой. Он окутывал его, давал ощущение безопасности, помогал думать, строить планы, даже мечтать. Это было настолько несовместимо с кошмарной тварью внутри него, что та часть Гарри просто не могла вмешаться. И называлось это — материнская любовь. Заменить ее не могло ничто.
— Понимаешь, мама, — продолжил он немного погодя, — дело в том, что я должен сделать одну вещь до того, как я… как я покончу с этим. Это очень важно. И для меня, и для тебя, и для всех мертвых тоже. На свободе находится монстр, и я должен уничтожить его.
— Монстр, сынок? — Ее голос был мягким, но Гарри понимал, что она имеет в виду. Ему ли говорить о монстрах!
— Мама, я никому не причинил вреда, и, пока я — это я, иначе и быть не может.
— Гарри, сынок! Я угасаю. — В ее слабом голосе слышалась усталость. — Мы не вечны. Когда мы остаемся наедине с собой, мы продолжаем думать свою думу, постепенно увядая, как и все на свете. В конце концов, мы все же угасаем, как бы ни был далек этот конец. Но когда нас терзает что-то извне, мы гораздо быстрее движемся по этому пути. Я думаю, именно так все и происходит. Ты был светом в нашей долгой ночи, сынок, с тобой мы как бы снова обрели возможность видеть. Но теперь мы теряем тебя и опять остаемся в безрадостной тьме. Когда люди живы, они задумываются порой: есть ли что-то по ту сторону? Да, кое-что здесь есть, но когда ты пришел, когда ты был с нами, это «кое-что» стало почти жизнью. И я думаю: а что теперь? Знаешь, сынок, мне осталось недолго быть здесь. Но мне не хотелось бы расстаться с тобой, пока я не уверена, что у тебя все в порядке. Гарри, что ты собираешься делать, есть ли у тебя план?
И он впервые понял, что ему в самом деле нужен план. Мать проникла сквозь его смущение в самую суть!
— Ну, есть одно место, куда я могу отправиться, — наконец ответил он. — Там не так уж здорово, но лучше это, чем смерть… так мне кажется. И потом, там есть кое-кто, у кого мне нужно научиться некоторым вещам — если он не откажет. У него свои проблемы, но когда я видел его в последний раз, ему удавалось справляться с ними. Возможно, и сейчас он справляется, и я смогу научиться у него тому, что мне нужно.
Она, конечно, знала, что он имеет в виду, о каком месте идет речь.
— Но ведь это ужасный мир, Гарри!
— Таков он был, — пожал он плечами, — а может, таким и остался. Но там меня хотя бы не будут преследовать. А здесь, если я останусь, мне не дадут покоя. А значит, мне придется самому стать охотником. Вот этого я и боюсь, этого я не должен допустить. Мама, я — чума в бутылке. Опасности нет, пока бутыль цела, а пробка залита сургучом. Ну а там, в том месте, джина уже выпустили. То, что здесь немыслимо, там — реальность. Хотя и ужасающая.
Она вздохнула.
— Я рада, что ты не сдаешься, сынок. — И с былой нежностью добавила: — Ты боец, Гарри. Ты всегда был бойцом.
— Да, это так, — согласился он. — Но здесь я не могу бороться. Это только разбудит тварь, сидящую во мне. И в конце концов она одолеет меня. Но есть еще вещи, которые я должен сделать здесь. И кое в чем разобраться. Этим я и собираюсь заняться, пока не придет пора уходить. Ты спрашивала о моих планах? Тут все просто, словно кто-то держит список у меня перед глазами. Одна девушка умерла ужасной смертью, которой она не заслужила — такой смерти никто не заслуживает; и тот, кто это сделал с ней и другими ни в чем неповинными жертвами, должен понести наказание; это чудовище заслужило, чтобы с ним поступили так, как он поступал с другими. Кроме того, мне предстоит большой разговор, объяснение, я задолжал его Дарси Кларку.
— Ты знаешь, с чем я пришел? — Есть только одно, о чем ты хотел бы поговорить, сынок. — Ее голос был таким грустным, она жалела его. — И даже если бы ты не пришел, я бы все равно знала. Мы все знаем, Гарри.
Он кивнул.
— Да, они больше не жаждут общаться со мной, — сказал он, возможно, с излишней горечью, — а ведь я никогда не причинил ни одному из них ни малейшего вреда.
— Гарри, попытайся их понять. — Она так хотела все ему объяснить. — Великое Большинство — да, они мертвы, но все они когда-то жили. Они помнят, что такое жизнь, и слишком хорошо знают, что такое смерть. Но они не понимают того, что лежит посередине, и не хотят иметь с этим ничего общего. Они не могут принять нечто, что терзает живых и воскрешает мертвых, что отнимает у живых настоящую жизнь и дает взамен бездушную жадность, похоть. И зло. Их дети и внуки живут в мире живых, как и ты. Вот что их беспокоит. Пусть эти люди давно мертвы, они все еще беспокоятся о своих детях. Ты же знаешь это, верно, сынок?
Гарри вздохнул. Ее голос, такой слабый (был ли в нем укор!), как всегда, дышал теплотой. Он окутывал его, давал ощущение безопасности, помогал думать, строить планы, даже мечтать. Это было настолько несовместимо с кошмарной тварью внутри него, что та часть Гарри просто не могла вмешаться. И называлось это — материнская любовь. Заменить ее не могло ничто.
— Понимаешь, мама, — продолжил он немного погодя, — дело в том, что я должен сделать одну вещь до того, как я… как я покончу с этим. Это очень важно. И для меня, и для тебя, и для всех мертвых тоже. На свободе находится монстр, и я должен уничтожить его.
— Монстр, сынок? — Ее голос был мягким, но Гарри понимал, что она имеет в виду. Ему ли говорить о монстрах!
— Мама, я никому не причинил вреда, и, пока я — это я, иначе и быть не может.
— Гарри, сынок! Я угасаю. — В ее слабом голосе слышалась усталость. — Мы не вечны. Когда мы остаемся наедине с собой, мы продолжаем думать свою думу, постепенно увядая, как и все на свете. В конце концов, мы все же угасаем, как бы ни был далек этот конец. Но когда нас терзает что-то извне, мы гораздо быстрее движемся по этому пути. Я думаю, именно так все и происходит. Ты был светом в нашей долгой ночи, сынок, с тобой мы как бы снова обрели возможность видеть. Но теперь мы теряем тебя и опять остаемся в безрадостной тьме. Когда люди живы, они задумываются порой: есть ли что-то по ту сторону? Да, кое-что здесь есть, но когда ты пришел, когда ты был с нами, это «кое-что» стало почти жизнью. И я думаю: а что теперь? Знаешь, сынок, мне осталось недолго быть здесь. Но мне не хотелось бы расстаться с тобой, пока я не уверена, что у тебя все в порядке. Гарри, что ты собираешься делать, есть ли у тебя план?
И он впервые понял, что ему в самом деле нужен план. Мать проникла сквозь его смущение в самую суть!
— Ну, есть одно место, куда я могу отправиться, — наконец ответил он. — Там не так уж здорово, но лучше это, чем смерть… так мне кажется. И потом, там есть кое-кто, у кого мне нужно научиться некоторым вещам — если он не откажет. У него свои проблемы, но когда я видел его в последний раз, ему удавалось справляться с ними. Возможно, и сейчас он справляется, и я смогу научиться у него тому, что мне нужно.
Она, конечно, знала, что он имеет в виду, о каком месте идет речь.
— Но ведь это ужасный мир, Гарри!
— Таков он был, — пожал он плечами, — а может, таким и остался. Но там меня хотя бы не будут преследовать. А здесь, если я останусь, мне не дадут покоя. А значит, мне придется самому стать охотником. Вот этого я и боюсь, этого я не должен допустить. Мама, я — чума в бутылке. Опасности нет, пока бутыль цела, а пробка залита сургучом. Ну а там, в том месте, джина уже выпустили. То, что здесь немыслимо, там — реальность. Хотя и ужасающая.
Она вздохнула.
— Я рада, что ты не сдаешься, сынок. — И с былой нежностью добавила: — Ты боец, Гарри. Ты всегда был бойцом.
— Да, это так, — согласился он. — Но здесь я не могу бороться. Это только разбудит тварь, сидящую во мне. И в конце концов она одолеет меня. Но есть еще вещи, которые я должен сделать здесь. И кое в чем разобраться. Этим я и собираюсь заняться, пока не придет пора уходить. Ты спрашивала о моих планах? Тут все просто, словно кто-то держит список у меня перед глазами. Одна девушка умерла ужасной смертью, которой она не заслужила — такой смерти никто не заслуживает; и тот, кто это сделал с ней и другими ни в чем неповинными жертвами, должен понести наказание; это чудовище заслужило, чтобы с ним поступили так, как он поступал с другими. Кроме того, мне предстоит большой разговор, объяснение, я задолжал его Дарси Кларку.
Страница 24 из 187
