Гарри Киф унаследовал способности экстрасенса по материнской линии. Он разбил их до недосягаемых высот парапсихического могущества. Гарри — некроскоп: он разговаривает с мертвецами, как другие разговаривают с друзьями или соседями. Понятно, что Великое Большинство — мертвецы — считают некроскопа своим другом, ведь он один — свет в их вечной тьме, ниточка, связующая их с тем миром, что они покинули.
Добавить в моё избранное
696 мин, 27 сек 7213
— Раз так, думаю, что она для тебя ничего не значит. В противном случае я бы вырезал твои веки и подвесил тебя в своей спальне на серебряных цепях, а потом на твоих глазах убил бы ее, но сначала оттрахал и так, и эдак.
И в этот момент он услышал.
— Прекрати!
Предупреждение грянуло в его мозгу, словно гонг. Он узнал этот голос. И посмотрел туда, где в углу зала сгустилась Тьма. Из-под капюшона укутанной в черный плащ зыбкой фигуры, там, где раньше была глухая, как базальт, темнота, светились две немигающие алые точки в грязно-желтых орбитах, выжигая послание в его мозгу.
— Не заводи их! Они подчиняются моей воле, но дразнить их — все равно что загонять шипы под чешую боевого зверя. Они придут в ярость, и мне будет трудно удерживать их в повиновении!
— Они же раздавлены и унижены, как побитые собаки! — послал ему ответ Шайтис. — Кому это знать, как не тебе: их разумы в твоих руках, как виноградины, которые ничего не стоит смять и растереть. И потом, здесь мои боевые звери, мои бесчисленные рабы. И еще все эти подданные, что там, снаружи, мерзнут на ветру, охраняя замок. Так чего же мне бояться, ответь!
— Только своей жадности и гордыни, сын мой, — донеслось в ответ. — Но я не ослышался? Ты сказал «мои» обо всех этих рабах и боевых зверях? Твои, а не наши? Разве это только твоя победа? Нас ведь было двое, Шайтис, или ты забыл? И теперь ты говоришь«я» вместо«мы» Надеюсь, это всего лишь оговорка. Впрочем, у всех Вамфири языки раздваиваются, не так ли? — Чего ты от меня хочешь? — зашипел Шайтис.
— Не поддавайся гордыне, — донеслось в ответ. — Я и сам ей когда-то поддался, и это привело к моему падению.
Это было чересчур. Требовать от вампира не быть гордым? Удерживать бьющие через край эмоции Личности, подобной Шайтису. Но он же Вамфир! И он ответил Темному, укрытому плащом Тьмы: — Я поклялся, что Карен умрет, и именно так, в моей постели! Без этого моя победа не будет полной. И я должен уничтожить этих двоих, они мои враги!
— Тогда уничтожай! — ответил тот, и глаза его стали как два громадных костра. — Уничтожь немедленно, но не издевайся над ними. Потому что если их довести до края…
— То что? — Думаю, они и сами не знают всех своих возможностей, всего своего могущества.
— Их могущество? — удивился Шайтис. — Они же слабаки. Они ничего не могут, и я это докажу.
Он отпустил волосы Карен, и она упала к его ногам. В своем сне Шайтис снова повернулся к пленникам, которые застыли, как изваяния, пока он беседовал с Темным.
— В свое время, — сказал он этим двоим, — эта сучка Карен предала своего единственного хозяина, то есть меня, и всех остальных Вамфири. Да, предала! Она чуть не погубила нас! И я поклялся в тот миг, что, когда придет время и удача к нам вернется, она узнает мою месть: я вопьюсь ей в сердце и высосу из нее всю кровь, до последней капли. А взамен наполню ее. Своей плотью. Двойной экстаз, хоть она того и не заслуживает. Так я поклялся, и да будет так!
Шайтис повернулся к своему вассалу: — Доставь сюда мое ложе, покрытое черными шелковыми простынями, и не забудь тонкую золотую соломинку, что лежит на подушке.
Шесть сильных рабов внесли ложе; услужливый слуга с поклоном подал ему маленькую шелковую подушечку, на которой покоился тонкий полый золотой стержень; неровный свет факелов играл на золотом мундштуке. Шайтис расстегнул застежку, и одеяние упало к его ногам. Держа в руках золотую соломинку, он указал Карен на ложе и двинулся за ней следом. Снова хриплый рык вырвался из горла Обитателя, и он, удерживаемый рабами, угрожающе подался в сторону Шайтиса.
Лорд помедлил немного, потом улыбнулся, гордо вскинув голову, — ничего человеческого не было в этой улыбке, — и начал опускаться на ложе к Карен. Она как зачарованная покорно уставилась на него алыми глазами, мелко подрагивая всем телом; на лбу выступили бисеринки пота. Шайтис приподнял ее левую грудь, посмотрел внимательно на бледную кожу и вонзил между ребрами острую скошенную кромку соломинки, продвигая ее в глубь трепещущего тела.
Там, где золотая соломинка вонзалась в бледную кожу, вскоре проступила темно-красным кольцом кровь, и это вызвало сильное эротическое возбуждение у Шайтиса. Немного вытащив соломинку, он схватил Карен огромной рукой, как бы предлагая ее плоти раскрыться навстречу. И неожиданно почувствовал, что она противится его воле, и не только она. Он не ожидал встретить такое сильное противостояние. Темный в капюшоне тоже почувствовал это, и в мозгу Шайтиса вспыхнул его крик: «Я предупреждал тебя!» Но уже ничего нельзя было поделать, и сладкие фантазии дремлющего лорда обернулись натуральным ночным кошмаром.
Шайтис снова, уже в третий раз, услышал рычание Обитателя — это был прямо-таки звериный рык — и увидел его широко раскрытые глаза. В тот же миг Обитатель легко отшвырнул удерживавших его рабов и сорвал с лица золотую маску.
И в этот момент он услышал.
— Прекрати!
Предупреждение грянуло в его мозгу, словно гонг. Он узнал этот голос. И посмотрел туда, где в углу зала сгустилась Тьма. Из-под капюшона укутанной в черный плащ зыбкой фигуры, там, где раньше была глухая, как базальт, темнота, светились две немигающие алые точки в грязно-желтых орбитах, выжигая послание в его мозгу.
— Не заводи их! Они подчиняются моей воле, но дразнить их — все равно что загонять шипы под чешую боевого зверя. Они придут в ярость, и мне будет трудно удерживать их в повиновении!
— Они же раздавлены и унижены, как побитые собаки! — послал ему ответ Шайтис. — Кому это знать, как не тебе: их разумы в твоих руках, как виноградины, которые ничего не стоит смять и растереть. И потом, здесь мои боевые звери, мои бесчисленные рабы. И еще все эти подданные, что там, снаружи, мерзнут на ветру, охраняя замок. Так чего же мне бояться, ответь!
— Только своей жадности и гордыни, сын мой, — донеслось в ответ. — Но я не ослышался? Ты сказал «мои» обо всех этих рабах и боевых зверях? Твои, а не наши? Разве это только твоя победа? Нас ведь было двое, Шайтис, или ты забыл? И теперь ты говоришь«я» вместо«мы» Надеюсь, это всего лишь оговорка. Впрочем, у всех Вамфири языки раздваиваются, не так ли? — Чего ты от меня хочешь? — зашипел Шайтис.
— Не поддавайся гордыне, — донеслось в ответ. — Я и сам ей когда-то поддался, и это привело к моему падению.
Это было чересчур. Требовать от вампира не быть гордым? Удерживать бьющие через край эмоции Личности, подобной Шайтису. Но он же Вамфир! И он ответил Темному, укрытому плащом Тьмы: — Я поклялся, что Карен умрет, и именно так, в моей постели! Без этого моя победа не будет полной. И я должен уничтожить этих двоих, они мои враги!
— Тогда уничтожай! — ответил тот, и глаза его стали как два громадных костра. — Уничтожь немедленно, но не издевайся над ними. Потому что если их довести до края…
— То что? — Думаю, они и сами не знают всех своих возможностей, всего своего могущества.
— Их могущество? — удивился Шайтис. — Они же слабаки. Они ничего не могут, и я это докажу.
Он отпустил волосы Карен, и она упала к его ногам. В своем сне Шайтис снова повернулся к пленникам, которые застыли, как изваяния, пока он беседовал с Темным.
— В свое время, — сказал он этим двоим, — эта сучка Карен предала своего единственного хозяина, то есть меня, и всех остальных Вамфири. Да, предала! Она чуть не погубила нас! И я поклялся в тот миг, что, когда придет время и удача к нам вернется, она узнает мою месть: я вопьюсь ей в сердце и высосу из нее всю кровь, до последней капли. А взамен наполню ее. Своей плотью. Двойной экстаз, хоть она того и не заслуживает. Так я поклялся, и да будет так!
Шайтис повернулся к своему вассалу: — Доставь сюда мое ложе, покрытое черными шелковыми простынями, и не забудь тонкую золотую соломинку, что лежит на подушке.
Шесть сильных рабов внесли ложе; услужливый слуга с поклоном подал ему маленькую шелковую подушечку, на которой покоился тонкий полый золотой стержень; неровный свет факелов играл на золотом мундштуке. Шайтис расстегнул застежку, и одеяние упало к его ногам. Держа в руках золотую соломинку, он указал Карен на ложе и двинулся за ней следом. Снова хриплый рык вырвался из горла Обитателя, и он, удерживаемый рабами, угрожающе подался в сторону Шайтиса.
Лорд помедлил немного, потом улыбнулся, гордо вскинув голову, — ничего человеческого не было в этой улыбке, — и начал опускаться на ложе к Карен. Она как зачарованная покорно уставилась на него алыми глазами, мелко подрагивая всем телом; на лбу выступили бисеринки пота. Шайтис приподнял ее левую грудь, посмотрел внимательно на бледную кожу и вонзил между ребрами острую скошенную кромку соломинки, продвигая ее в глубь трепещущего тела.
Там, где золотая соломинка вонзалась в бледную кожу, вскоре проступила темно-красным кольцом кровь, и это вызвало сильное эротическое возбуждение у Шайтиса. Немного вытащив соломинку, он схватил Карен огромной рукой, как бы предлагая ее плоти раскрыться навстречу. И неожиданно почувствовал, что она противится его воле, и не только она. Он не ожидал встретить такое сильное противостояние. Темный в капюшоне тоже почувствовал это, и в мозгу Шайтиса вспыхнул его крик: «Я предупреждал тебя!» Но уже ничего нельзя было поделать, и сладкие фантазии дремлющего лорда обернулись натуральным ночным кошмаром.
Шайтис снова, уже в третий раз, услышал рычание Обитателя — это был прямо-таки звериный рык — и увидел его широко раскрытые глаза. В тот же миг Обитатель легко отшвырнул удерживавших его рабов и сорвал с лица золотую маску.
Страница 70 из 187
