Предупреждение: инцест, смерть героев, сомнительная мораль – апология индивидуализма, оправдание зла, причиненного людям в интересах отдельной личности (хотя теоретических рассуждений на эту тему в тексте немного).
Добавить в моё избранное
277 мин, 18 сек 10156
Он заметил, что не вынося света, Стефан тем не менее обожает тепло, поэтому в каждой комнате по вечерам горел старательно заслоненный экраном камин. Он убедился, что Стефан может проводить часы в ванной, которая была так велика, что скорее смахивала на небольшой бассейн. Купать Стефана в этой ванной отныне стало священной обязанностью Феликса, и оба они получали массу чувственного удовольствия от этого ритуала.
Оказалось, что, помимо пресловутой «Lullaby» у Стефана довольно разносторонние музыкальные пристрастия. Ему нравилась как продвинутая современная музыка, так и классика, в которой он прекрасно разбирался. Для Феликса, отнюдь не являющегося меломаном, было большим откровением узнать, что Иоганн Себастьян Бах, оказывается, написал еще кучу музыки помимо токкаты и фуги ре мажор. Когда же с уст Стефана слетали такие имена, как Скарлатти, Корелли, Шарпантье или Фробергер, Феликс попросту хватался за голову. Мало того: Стефан оказался не только знатоком музыки, но и прекрасным исполнителем. У него был необычный голос, по тембру близкий к женскому меццо-сопрано, а его манера пения отличалась нарочитой искусственностью и жеманностью. Слушая его, Феликс постоянно вспоминал фильм Дзефирелли«Ромео и Джульетта» потому что в нем звучали песни, подобные тем, что пел ему Стефан, аккомпанируя себе на инструменте, который Феликс считал гитарой.
Они мало говорили друг с другом о своем прошлом. Феликс предпочитал не касаться своих родственных связей, да и Стефан, похоже, избегал воспоминаний. «Я хочу, чтобы ты воспринимал меня таким, каким видишь сейчас, — говорил он Феликсу. — Для тебя я совершено иной, нежели для всего остального мира»
Днем Стефан отсутствовал, появляясь с наступлением сумерек, и они вместе отправлялись в какой-нибудь клуб или на концерт. Иногда же, когда им хотелось побыть вдали от всех людей, они оставались дома и устраивали романтический ужин при свечах. Стефан, впрочем, ничего не ел, с улыбкой говоря: «Видишь ли, дорогой, когда я нахожусь в твоем обществе, мне жаль тратить время на еду»
Завершались же их вечера неизменно: в спальне, на ложе под кроваво-красным балдахином.
— … когда я с тобой, мне кажется, что я держу в ладонях нечто сделанное из тончайшего стекла. Я так боюсь нечаянно разбить тебя… — Феликс осторожно обнял лежащего на его груди Стефана. Тот приподнял голову: — Неужели я кажусь тебе таким слабым? Поверь, Фельо, я крепче, чем ты думаешь. Но мне нравится, когда ты меня оберегаешь. Это так… непривычно. Чаще от меня защищаются.
— Но ты такой нежный, — Феликс погладил Стефана по худому плечу, обтянутому тонкой бледной кожей. — Ты самое нежное существо, какое мне только приходилось видеть.
— О, это лишь для тебя, мое сокровище, — Стефан негромко рассмеялся. — Со всеми прочими я далеко не так мил.
— Мне нет дела до других, — пробормотал Феликс, засыпая.
Стефан какое-то время любовался спящим, затем осторожно выскользнул из его объятий, подошел к распахнутому окну, встал на подоконник и шагнул в ночь…
Двери автобуса бесшумно открылись, выпуская нескольких пассажиров. Агнешка вышла последней. Теперь путь ее лежал через длинную аллею парка к дому.
Раньше она любила идти по этой аллее, возвращаясь вечером с дежурств. Но сегодня ей вдруг подумалось, что парк слишком слабо освещен. Фонари попадались редко и давали мало света. Вечерний ветерок трепал ветви каштанов, и тени, отбрасываемые на дорожку крупными резными листьями, шевелились, точно пальцы неведомых существ. Агнешка шла торопливо, почти бежала, с тревогой вглядываясь в кромешную темноту, которая царила за кустами.
Страх владел не только ей — в эти внешне безмятежные весенние дни страх владел всем городом. В Кракове началась эпидемия странных, необъяснимых смертей: почти каждое утро находили человека, как правило, молодого мужчину или девушку, еле живого от потери крови и с прокушенным горлом. Любая врачебная помощь оказывалась бесполезной: на вторую ночь жертва непременно умирала. В больницу, где работала Агнешка, чуть ли не каждый день привозили очередной полутруп, делали переливание крови, а ночью… Что происходило ночью, никто не знал, потому что дежурные сестры, несмотря на все запреты, сбегали из блока 18-С, предпочитая отсиживаться в ординаторской. При любых других обстоятельствах подобная халатность непременно каралась бы увольнением, но дежурные врачи во время обходов по ночам сами старались держаться подальше от блока 18-С и делали вид, будто не замечают, что больные оставлены без помощи вопреки всем правилам и предписаниям. На долю Агнешки также выпало несколько ночных дежурств, и она с ужасом вспоминала эти бесконечные часы в ординаторской, когда все сидели тесным кружком, пили чай и пытались поддерживать видимость непринужденного разговора, а на самом деле чутко прислушивались. И Агнешка понимала, что если царящая в больнице тишина будет нарушена хоть каким-то посторонним звуком, они все сойдут с ума от страха.
Оказалось, что, помимо пресловутой «Lullaby» у Стефана довольно разносторонние музыкальные пристрастия. Ему нравилась как продвинутая современная музыка, так и классика, в которой он прекрасно разбирался. Для Феликса, отнюдь не являющегося меломаном, было большим откровением узнать, что Иоганн Себастьян Бах, оказывается, написал еще кучу музыки помимо токкаты и фуги ре мажор. Когда же с уст Стефана слетали такие имена, как Скарлатти, Корелли, Шарпантье или Фробергер, Феликс попросту хватался за голову. Мало того: Стефан оказался не только знатоком музыки, но и прекрасным исполнителем. У него был необычный голос, по тембру близкий к женскому меццо-сопрано, а его манера пения отличалась нарочитой искусственностью и жеманностью. Слушая его, Феликс постоянно вспоминал фильм Дзефирелли«Ромео и Джульетта» потому что в нем звучали песни, подобные тем, что пел ему Стефан, аккомпанируя себе на инструменте, который Феликс считал гитарой.
Они мало говорили друг с другом о своем прошлом. Феликс предпочитал не касаться своих родственных связей, да и Стефан, похоже, избегал воспоминаний. «Я хочу, чтобы ты воспринимал меня таким, каким видишь сейчас, — говорил он Феликсу. — Для тебя я совершено иной, нежели для всего остального мира»
Днем Стефан отсутствовал, появляясь с наступлением сумерек, и они вместе отправлялись в какой-нибудь клуб или на концерт. Иногда же, когда им хотелось побыть вдали от всех людей, они оставались дома и устраивали романтический ужин при свечах. Стефан, впрочем, ничего не ел, с улыбкой говоря: «Видишь ли, дорогой, когда я нахожусь в твоем обществе, мне жаль тратить время на еду»
Завершались же их вечера неизменно: в спальне, на ложе под кроваво-красным балдахином.
— … когда я с тобой, мне кажется, что я держу в ладонях нечто сделанное из тончайшего стекла. Я так боюсь нечаянно разбить тебя… — Феликс осторожно обнял лежащего на его груди Стефана. Тот приподнял голову: — Неужели я кажусь тебе таким слабым? Поверь, Фельо, я крепче, чем ты думаешь. Но мне нравится, когда ты меня оберегаешь. Это так… непривычно. Чаще от меня защищаются.
— Но ты такой нежный, — Феликс погладил Стефана по худому плечу, обтянутому тонкой бледной кожей. — Ты самое нежное существо, какое мне только приходилось видеть.
— О, это лишь для тебя, мое сокровище, — Стефан негромко рассмеялся. — Со всеми прочими я далеко не так мил.
— Мне нет дела до других, — пробормотал Феликс, засыпая.
Стефан какое-то время любовался спящим, затем осторожно выскользнул из его объятий, подошел к распахнутому окну, встал на подоконник и шагнул в ночь…
Двери автобуса бесшумно открылись, выпуская нескольких пассажиров. Агнешка вышла последней. Теперь путь ее лежал через длинную аллею парка к дому.
Раньше она любила идти по этой аллее, возвращаясь вечером с дежурств. Но сегодня ей вдруг подумалось, что парк слишком слабо освещен. Фонари попадались редко и давали мало света. Вечерний ветерок трепал ветви каштанов, и тени, отбрасываемые на дорожку крупными резными листьями, шевелились, точно пальцы неведомых существ. Агнешка шла торопливо, почти бежала, с тревогой вглядываясь в кромешную темноту, которая царила за кустами.
Страх владел не только ей — в эти внешне безмятежные весенние дни страх владел всем городом. В Кракове началась эпидемия странных, необъяснимых смертей: почти каждое утро находили человека, как правило, молодого мужчину или девушку, еле живого от потери крови и с прокушенным горлом. Любая врачебная помощь оказывалась бесполезной: на вторую ночь жертва непременно умирала. В больницу, где работала Агнешка, чуть ли не каждый день привозили очередной полутруп, делали переливание крови, а ночью… Что происходило ночью, никто не знал, потому что дежурные сестры, несмотря на все запреты, сбегали из блока 18-С, предпочитая отсиживаться в ординаторской. При любых других обстоятельствах подобная халатность непременно каралась бы увольнением, но дежурные врачи во время обходов по ночам сами старались держаться подальше от блока 18-С и делали вид, будто не замечают, что больные оставлены без помощи вопреки всем правилам и предписаниям. На долю Агнешки также выпало несколько ночных дежурств, и она с ужасом вспоминала эти бесконечные часы в ординаторской, когда все сидели тесным кружком, пили чай и пытались поддерживать видимость непринужденного разговора, а на самом деле чутко прислушивались. И Агнешка понимала, что если царящая в больнице тишина будет нарушена хоть каким-то посторонним звуком, они все сойдут с ума от страха.
Страница 20 из 78
