— Лидия! Имя жены отдалось эхом над съеденными темнотой ступенями, но еще за секунду до этого Джеймс Эшер понял: что-то случилось. Дом был тих, но отнюдь не пуст.
Добавить в моё избранное
369 мин, 19 сек 16506
Не могло возникнуть и вопроса, почему импрессионизм зародился именно здесь.
Голос Исидро продолжал: — Я не могу чувствовать себя как дома в этом стерильном, неживом городе, где каждый трижды моет руки, прикоснувшись к кому-либо. Сейчас это, впрочем, повсеместно, но парижане, кажется, перещеголяли всех. Они слишком серьезно отнеслись к этому их Пастеру.
Шум изменился; толпа экипажей вокруг стала более тесной, зато исчезло эхо, отраженное стенами домов. Эшер почувствовал запах реки. Явно переехали мост, затем окунулись в грохот маленькой квадратной площади с большими промежутками между домами. Это мог быть только Новый мост, чье название, как и Новый колледж в Оксфорде, несколько утратило смысл с течением времени. Вскоре кэб повернул вправо и двинулся дальше в этом направлении. Эшер высчитал, что они приближаются к аристократическим кварталам старого района Маре, не слишком пострадавшим в свое время от пруссаков, коммунаров и барона Хауссманна, но не сказал ничего. Если Исидро предпочитает верить, что с завязанными глазами Эшер не сможет определить, в каком именно месте Парижа находится резиденция местных вампиров, — что ж, на здоровье.
Его только тревожило то, что парижские вампиры не изведали ударов дневного убийцы и вряд ли обрадуются появлению среди них человека.
— Живейшее мое воспоминание о прежнем Париже — это, конечно, грязь, — негромко продолжил вампир. — Как и воспоминание любого, кто знал этот город. Совершенно удивительное вещество — la boue de Paris — черное и зловонное, как нефть. Невозможно было избавиться ни от ее пятен, ни от ее запаха. Она липла ко всему, местонахождение Парижа можно было определить с помощью обоняния за несколько миль. В те дни, когда дворянина отличали прежде всего по белым чулкам, это был сущий ад. — Легкий призвук насмешки вкрался в его голос, и Эшер представил это тонкое надменное лицо обрамленным в белый придворный парик.
— Нищие тоже все пропахли ею, — добавил Исидро. — Охотиться в бедных кварталах было кошмаром. Теперь же… — Голос его странно смягчился, и он недоговорил. — Мне бы пришлось потратить изрядное время, чтобы вновь изучить Париж. Все изменилось. Теперь это для меня совершенно незнакомая территория. Я даже говорить не могу как должно. Каждый раз, когда я произношу ci вместо се, je nе l'aime point вместо je nе l'aime pas или je fit quelque chose вместо je l'ai fait, я чувствую себя иностранцем.
— Вы чувствуете себя иностранцем, изучившим французский язык по очень старым книгам, — непринужденно заметил Эшер. — Приходилось вам когда-нибудь слышать, как говорят по-английски американцы южных штатов?
Кэб остановился. Сквозь шелковый шарф, которым были завязаны его глаза, Эшер ощущал, что света вокруг мало и что улица темновата для такого ярко освещенного города, как Париж. Тишина нарушалась лишь отдаленным шумом транспорта — предположительно, на площади Бастилии, — но запахи были запахами бедных кварталов: теснота, грязь, кухонный чад. Район Маре определенно пришел в упадок со времен Луи XV.
Пол слегка дрогнул — это вампир покинул кэб; снаружи послышались голоса и, похоже, зашелестели франки. Затем легкая твердая рука взяла Эшера за локоть и помогла выбраться на гравий.
— А на испанском вы больше не говорите?
Ровная мостовая, затем ведущая вниз ступень, ощущение сдвинувшихся стен и легкий холодок — видимо, коридор, ведущий в вестибюль одного из старых больших особняков. Рядом тихий голос Исидро произнес: — Сомневаюсь, чтобы меня сейчас поняли в Мадриде.
— Стало быть, вы ни разу туда не возвращались?
Последовало краткое молчание. Эшер мысленно видел холодный размышляющий взгляд Исидро.
— С какой целью? — спросил наконец тот. — После Реконкисты мой народ стал подозрителен и нетерпим. (Эшер понял так, что под словами «мой народ» Исидро имел в виду испанцев, а не вампиров!) Какие шансы были бы у меня выжить, когда инквизиция обшаривала каждый подвал в поисках еретиков и евреев? А как бы я уклонился от прикосновения к серебряному распятию? Нет, возвратиться в Испанию тех времен было бы опрометчивым поступком.
Эшер услышал легкое царапанье, словно за обшивкой скреблась мышь, и сообразил, что Исидро поскреб ногтем дверь — для изощренного слуха вампиров этого было более чем достаточно.
Впрочем, другие вампиры услышали бы их еще на улице.
В доме было тихо, но Эшер чувствовал, что кто-то сейчас спускается по лестнице; сердце забилось чаще и сильнее.
— Они обо мне знают? — спросил он.
В Кале они прибыли ночным почтовым… Носильщики заворчали было при виде чудовищного железно-кожаного сундука, но были поражены его малым весом: «Что у тебя там, приятель, перья, что ли.»
— Уверен, что путешествие пройдет, как задумано, — заметил Исидро, облокотившись на кормовые поручни «Лорда Уордена» и разглядывая мерцающие огоньки на Адмиралтейском пирсе сквозь мыльный туман стальных оттенков.
Голос Исидро продолжал: — Я не могу чувствовать себя как дома в этом стерильном, неживом городе, где каждый трижды моет руки, прикоснувшись к кому-либо. Сейчас это, впрочем, повсеместно, но парижане, кажется, перещеголяли всех. Они слишком серьезно отнеслись к этому их Пастеру.
Шум изменился; толпа экипажей вокруг стала более тесной, зато исчезло эхо, отраженное стенами домов. Эшер почувствовал запах реки. Явно переехали мост, затем окунулись в грохот маленькой квадратной площади с большими промежутками между домами. Это мог быть только Новый мост, чье название, как и Новый колледж в Оксфорде, несколько утратило смысл с течением времени. Вскоре кэб повернул вправо и двинулся дальше в этом направлении. Эшер высчитал, что они приближаются к аристократическим кварталам старого района Маре, не слишком пострадавшим в свое время от пруссаков, коммунаров и барона Хауссманна, но не сказал ничего. Если Исидро предпочитает верить, что с завязанными глазами Эшер не сможет определить, в каком именно месте Парижа находится резиденция местных вампиров, — что ж, на здоровье.
Его только тревожило то, что парижские вампиры не изведали ударов дневного убийцы и вряд ли обрадуются появлению среди них человека.
— Живейшее мое воспоминание о прежнем Париже — это, конечно, грязь, — негромко продолжил вампир. — Как и воспоминание любого, кто знал этот город. Совершенно удивительное вещество — la boue de Paris — черное и зловонное, как нефть. Невозможно было избавиться ни от ее пятен, ни от ее запаха. Она липла ко всему, местонахождение Парижа можно было определить с помощью обоняния за несколько миль. В те дни, когда дворянина отличали прежде всего по белым чулкам, это был сущий ад. — Легкий призвук насмешки вкрался в его голос, и Эшер представил это тонкое надменное лицо обрамленным в белый придворный парик.
— Нищие тоже все пропахли ею, — добавил Исидро. — Охотиться в бедных кварталах было кошмаром. Теперь же… — Голос его странно смягчился, и он недоговорил. — Мне бы пришлось потратить изрядное время, чтобы вновь изучить Париж. Все изменилось. Теперь это для меня совершенно незнакомая территория. Я даже говорить не могу как должно. Каждый раз, когда я произношу ci вместо се, je nе l'aime point вместо je nе l'aime pas или je fit quelque chose вместо je l'ai fait, я чувствую себя иностранцем.
— Вы чувствуете себя иностранцем, изучившим французский язык по очень старым книгам, — непринужденно заметил Эшер. — Приходилось вам когда-нибудь слышать, как говорят по-английски американцы южных штатов?
Кэб остановился. Сквозь шелковый шарф, которым были завязаны его глаза, Эшер ощущал, что света вокруг мало и что улица темновата для такого ярко освещенного города, как Париж. Тишина нарушалась лишь отдаленным шумом транспорта — предположительно, на площади Бастилии, — но запахи были запахами бедных кварталов: теснота, грязь, кухонный чад. Район Маре определенно пришел в упадок со времен Луи XV.
Пол слегка дрогнул — это вампир покинул кэб; снаружи послышались голоса и, похоже, зашелестели франки. Затем легкая твердая рука взяла Эшера за локоть и помогла выбраться на гравий.
— А на испанском вы больше не говорите?
Ровная мостовая, затем ведущая вниз ступень, ощущение сдвинувшихся стен и легкий холодок — видимо, коридор, ведущий в вестибюль одного из старых больших особняков. Рядом тихий голос Исидро произнес: — Сомневаюсь, чтобы меня сейчас поняли в Мадриде.
— Стало быть, вы ни разу туда не возвращались?
Последовало краткое молчание. Эшер мысленно видел холодный размышляющий взгляд Исидро.
— С какой целью? — спросил наконец тот. — После Реконкисты мой народ стал подозрителен и нетерпим. (Эшер понял так, что под словами «мой народ» Исидро имел в виду испанцев, а не вампиров!) Какие шансы были бы у меня выжить, когда инквизиция обшаривала каждый подвал в поисках еретиков и евреев? А как бы я уклонился от прикосновения к серебряному распятию? Нет, возвратиться в Испанию тех времен было бы опрометчивым поступком.
Эшер услышал легкое царапанье, словно за обшивкой скреблась мышь, и сообразил, что Исидро поскреб ногтем дверь — для изощренного слуха вампиров этого было более чем достаточно.
Впрочем, другие вампиры услышали бы их еще на улице.
В доме было тихо, но Эшер чувствовал, что кто-то сейчас спускается по лестнице; сердце забилось чаще и сильнее.
— Они обо мне знают? — спросил он.
В Кале они прибыли ночным почтовым… Носильщики заворчали было при виде чудовищного железно-кожаного сундука, но были поражены его малым весом: «Что у тебя там, приятель, перья, что ли.»
— Уверен, что путешествие пройдет, как задумано, — заметил Исидро, облокотившись на кормовые поручни «Лорда Уордена» и разглядывая мерцающие огоньки на Адмиралтейском пирсе сквозь мыльный туман стальных оттенков.
Страница 53 из 103
