Одна девушка, Аленой ее звали, вышла замуж за однокурсника, в которого была влюблена все те пять лет, что они бок о бок постигали механизмы совершенства линий в Архитектурном институте.
Добавить в моё избранное
21 мин, 42 сек 547
И обе исчезли из жизни бесследно, хотя в их круге не было принято рвать отношения насовсем.
Однажды она поинтересовалась у Егора — где же теперь его бывшие жены — на что тот скупо ответил: Александра сошлась с каким то австралийским художником и живет теперь в Сиднее, а Татьяна стала буддисткой и уехала жить в далекий индийский ашрам.
Первая жена Егора, Александра, напоминала Белоснежку из кинофильма — волосы как смоль, коса ниже пояса, угольные брови, яркий румянец на фарфоровом спокойном лице. Вторая, Татьяна, была полной ее противоположностью, как ночь и день, луна и солнце: кожа смуглая, будто позолоченная, и волосы с медным отблеском, тоже длинные, сейчас горожанки редко носят такие богатые косы. Алена фотографии их видела — у Егора был конверт, в котором хранились старые снимки.
Прошло еще полгода. Егор очень изменился, словно другим человеком стал. Где тот мальчик, за дрожанием ресниц которого Алена наблюдала, пока он спал? Где его улыбка, солнечные зайчики в глазах, открытый смех? Егор стал каким то мрачным, молчаливым, словно что то разъедало его изнутри. Они по прежнему жили под одной крышей, но теперь это было сосуществование вынужденных соседей по коммуналке, а не семья. Алена не смогла бы вспомнить, когда они в последний раз были близки.
Те редкие ночи, которые Егор проводил дома, он спал на раскладном диване в кухне. «Это чтобы тебя не беспокоить, у меня бессонница», — говорил он, целуя ее в лоб. Он надолго запирался в ванной с мобильным телефоном и часами с кем то ворковал, и иногда из за двери раздавался его смех, и еще однажды Алена не выдержала, подкралась и прижала ухо к двери, и то, что она услышала, было как пощечина. «Да, милая… Я тоже не могу дождаться. Но ты же знаешь мою ситуацию… Зато завтра мы увидимся, я снова смогу тебя обнять»… Алена чуть на пол по стене не осела, перед глазами заплясали радужные полукружья, ей стало так душно, что захотелось разорвать футболку на груди, чтобы кожей чувствовать наличие воздуха вокруг. Насколько же трудно было ей не выдать себя, когда муж вернулся в кухню и как ни в чем не бывало попросил налить ему чаю и положить кусочек шарлотки с грушей, которую она нарочно испекла, имитируя перед самой собою наличие семьи и очага.
Но на следующий день она все таки сорвалась. И сделала то самое запретное, о чем Егор предупредил ее в ночь, когда они пили сангрию на крыше. Алена и сама себе не смогла бы объяснить, зачем ей знать детали, — ведь и так все понятно, и ей, архитектору, ничего не стоит собрать этот пазл. Но все таки, увидев на кухонном столе забытый Егором телефон, Алена сомневалась всего несколько секунд, а потом коршуном набросилась на маленькую «Нокию». Она знала, что муж не расстается с телефоном ни на минуту, может возвратиться в любой момент, и если она хочет узнать, к кому теперь обращена его улыбка, у нее есть единственный шанс.
Дрожащие пальцы не попадали по кнопкам, но все таки тех пяти минут, что ему потребовались на возвращение за телефоном, ей хватило, чтобы вычислить абонента по имени «Даша», которому уходило большинство эсэмэсок мужа. Переписала телефон этой Даши на обрывок салфетки. И даже успела прочитать несколько сообщений. Два — входящих, Даша эта прислала ему свои фотографии.
Она оказалась ничем не примечательной шатенкой с простым открытым лицом, совсем не похожей ни на архетип «коварной разлучницы», ни на женщин, на которых Егор обычно смотрел чуть дольше, чем на остальных. Алена знала, что мужу всегда нравились хрупкие и гибкие брюнетки — что то среднее между царицей Клеопатрой, какой ее видели кинорежиссеры, и Вайноной Райдер — нечто такое белолицее и большеглазое, с хрупкими ключицами и тяжелыми томными веками. С другой стороны, и сама Алена фам фаталь не была, и даже спустя те семьсот с чем то дней, что они с мужем провели вместе, в их окружении все еще находились те, кто качал головой: «Ну что же он все таки в этой серой мыши нашел»… И еще одну эсэмэску успела прочитать — в папке «Исходящие» — да какую! Егор назначал Даше свидание — в полночь, на крыше какого то дома. Писал, что они встретятся прямо там, и чтобы Даша не удивлялась странности выбора — крыша то находилась чуть ли не в Бутове. Но в современной Москве почти не осталось незапертых крыш. Как это было в его стиле! Алена словно получила удар под дых.
— Ален, телефон мой не видела? — Запыхавшийся муж, которому вечно было лень дожидаться лифта, появился в дверях кухни.
— Забыл, кажется.
Кто бы знал, чего стоило ей оставаться спокойной и беспечной.
— Телефон? Ах, да вот же он, на столе лежит… Слушай, а ты сегодня допоздна работаешь? Может, в кино сходим? Давно не были… — Заяц, давай не сегодня. Устаю я очень. В субботу сходим куда нибудь, клянусь. Ну все, я побежал.
— И даже не взглянув на жену, умчался, такой весь из себя задумчивый и предвкушающий.
Алена позвонила на работу и соврала, что заболела.
— Может, тебе привезти чего?
Однажды она поинтересовалась у Егора — где же теперь его бывшие жены — на что тот скупо ответил: Александра сошлась с каким то австралийским художником и живет теперь в Сиднее, а Татьяна стала буддисткой и уехала жить в далекий индийский ашрам.
Первая жена Егора, Александра, напоминала Белоснежку из кинофильма — волосы как смоль, коса ниже пояса, угольные брови, яркий румянец на фарфоровом спокойном лице. Вторая, Татьяна, была полной ее противоположностью, как ночь и день, луна и солнце: кожа смуглая, будто позолоченная, и волосы с медным отблеском, тоже длинные, сейчас горожанки редко носят такие богатые косы. Алена фотографии их видела — у Егора был конверт, в котором хранились старые снимки.
Прошло еще полгода. Егор очень изменился, словно другим человеком стал. Где тот мальчик, за дрожанием ресниц которого Алена наблюдала, пока он спал? Где его улыбка, солнечные зайчики в глазах, открытый смех? Егор стал каким то мрачным, молчаливым, словно что то разъедало его изнутри. Они по прежнему жили под одной крышей, но теперь это было сосуществование вынужденных соседей по коммуналке, а не семья. Алена не смогла бы вспомнить, когда они в последний раз были близки.
Те редкие ночи, которые Егор проводил дома, он спал на раскладном диване в кухне. «Это чтобы тебя не беспокоить, у меня бессонница», — говорил он, целуя ее в лоб. Он надолго запирался в ванной с мобильным телефоном и часами с кем то ворковал, и иногда из за двери раздавался его смех, и еще однажды Алена не выдержала, подкралась и прижала ухо к двери, и то, что она услышала, было как пощечина. «Да, милая… Я тоже не могу дождаться. Но ты же знаешь мою ситуацию… Зато завтра мы увидимся, я снова смогу тебя обнять»… Алена чуть на пол по стене не осела, перед глазами заплясали радужные полукружья, ей стало так душно, что захотелось разорвать футболку на груди, чтобы кожей чувствовать наличие воздуха вокруг. Насколько же трудно было ей не выдать себя, когда муж вернулся в кухню и как ни в чем не бывало попросил налить ему чаю и положить кусочек шарлотки с грушей, которую она нарочно испекла, имитируя перед самой собою наличие семьи и очага.
Но на следующий день она все таки сорвалась. И сделала то самое запретное, о чем Егор предупредил ее в ночь, когда они пили сангрию на крыше. Алена и сама себе не смогла бы объяснить, зачем ей знать детали, — ведь и так все понятно, и ей, архитектору, ничего не стоит собрать этот пазл. Но все таки, увидев на кухонном столе забытый Егором телефон, Алена сомневалась всего несколько секунд, а потом коршуном набросилась на маленькую «Нокию». Она знала, что муж не расстается с телефоном ни на минуту, может возвратиться в любой момент, и если она хочет узнать, к кому теперь обращена его улыбка, у нее есть единственный шанс.
Дрожащие пальцы не попадали по кнопкам, но все таки тех пяти минут, что ему потребовались на возвращение за телефоном, ей хватило, чтобы вычислить абонента по имени «Даша», которому уходило большинство эсэмэсок мужа. Переписала телефон этой Даши на обрывок салфетки. И даже успела прочитать несколько сообщений. Два — входящих, Даша эта прислала ему свои фотографии.
Она оказалась ничем не примечательной шатенкой с простым открытым лицом, совсем не похожей ни на архетип «коварной разлучницы», ни на женщин, на которых Егор обычно смотрел чуть дольше, чем на остальных. Алена знала, что мужу всегда нравились хрупкие и гибкие брюнетки — что то среднее между царицей Клеопатрой, какой ее видели кинорежиссеры, и Вайноной Райдер — нечто такое белолицее и большеглазое, с хрупкими ключицами и тяжелыми томными веками. С другой стороны, и сама Алена фам фаталь не была, и даже спустя те семьсот с чем то дней, что они с мужем провели вместе, в их окружении все еще находились те, кто качал головой: «Ну что же он все таки в этой серой мыши нашел»… И еще одну эсэмэску успела прочитать — в папке «Исходящие» — да какую! Егор назначал Даше свидание — в полночь, на крыше какого то дома. Писал, что они встретятся прямо там, и чтобы Даша не удивлялась странности выбора — крыша то находилась чуть ли не в Бутове. Но в современной Москве почти не осталось незапертых крыш. Как это было в его стиле! Алена словно получила удар под дых.
— Ален, телефон мой не видела? — Запыхавшийся муж, которому вечно было лень дожидаться лифта, появился в дверях кухни.
— Забыл, кажется.
Кто бы знал, чего стоило ей оставаться спокойной и беспечной.
— Телефон? Ах, да вот же он, на столе лежит… Слушай, а ты сегодня допоздна работаешь? Может, в кино сходим? Давно не были… — Заяц, давай не сегодня. Устаю я очень. В субботу сходим куда нибудь, клянусь. Ну все, я побежал.
— И даже не взглянув на жену, умчался, такой весь из себя задумчивый и предвкушающий.
Алена позвонила на работу и соврала, что заболела.
— Может, тебе привезти чего?
Страница 3 из 6
