Братья Сухаревы, Викентий да Никита, не были потомственными охотниками. Попали в Сибирь еще совсем юнцами вместе с беглыми дедом да бабкой. И остались жить в глухой таежной деревне два пацана, толком еще не набравшие сил, да еще их мать, Мария, женщина добрая, тихая, но неудачливая… Так и жили, росли, мужали.
Добавить в моё избранное
8 мин, 38 сек 14521
Кормились в основном со своего огорода да подворья. А после возвращения Никиты из армии пристрастились братья к тайге, к охоте.
Первые годы ходили с соседом, старым таежником. Однорукий ветеран и обучил парней таежной науке: как ставить кулемки на колонка да плашки на белку, как снимать шкурки, заряжать патроны. Даже дробь лить научил.
Спасибо доброму человеку. Мария нарадоваться не могла, когда парни хорошо добывать начали, от нужды оттолкнулись.
Другой раз и мяса притащат из тайги — совсем хорошо… Но соседа не стало. Видимо, война его век укоротила крепко, наградив разными болячками. Одни стали охотиться, но соседскую семью не оставляли. Всегда с благодарностью делились мясом и рыбой… Шло, катилось неумолимое время. Мария все чаще заводила разговор о помощнице в домашних делах, намекала на внуков. Но парни лишь посмеивались:
— Ты чего это, мать? Стареешь, что ли? Какие тебе внуки — дай погулять!
А сами не больно и гуляли. Всю осень и зиму в тайге, лето на реке да на покосе. Выдастся пара свободных денечков, их из дому не выгонишь.
Девчата деревенские летними вечерами прогуливались мимо дома, заманивали за околицу. Но когда поняли, что дело это безнадежное, прогуливаться под окнами стали все реже и реже.
Крепко и неотступно братья прикипели к тайге, к промыслу. На третий год решили расширять участок, поставить еще одно зимовье в вершине, чтобы охватывать всю пригольцовую зону. Сказано — сделано.
Заехали на участок пораньше, чтобы успеть построить жилуху в намеченном еще прошлой зимой месте. Там, рядом с незамерзающим ключом, раскинулся богатый ельник, как раз для строительства.
Добрались без приключений, отаборились. Ночевать у костра — дело привычное, но близость гольцов сказывалась, делая ночь промозглой, неуютной. Братья толком и не спали, швыркали чай, поддерживали костер, прислушивались к ночным звукам.
Набегающий ветерок шевелил верхушки деревьев, и казалось, что тайга вздыхает, а деревья перешептываются о чем-то тайном. В душу закрадывалась необъяснимая тревога.
После долгого молчания Викентий подал голос:
— Может, ну его к черту, это зимовье? Есть же два. Как-то не нравится мне здесь. Чужое место, не наше.
Никита помолчал, пожевал какую-то веточку, придвинул к огню выкатившуюся головню.
— Построим. Лишним не будет, — и отвернулся, пряча голову под тужурку.
Два дня строили. Пилили ели, шкурили, таскали. Викентий отвечал за сбор мха. Собирать его приходилось долго, все дальше отходя от табора. Собаки, набегавшись по скалам, выискивая заманчивых пищух, лежали недалеко от костра, отдыхали. В этот момент медведь и поймал Викентия.
Тот тащил мох, полную охапку, и даже не понял, кто ухватил его сзади и повалил. Думал, что это Никита взялся шутить. Но уже в следующую секунду все стало ясно. Он закричал.
Пытаясь вырваться из объятий медведя, катался между елок, но бесполезно. Никита понял, что случилась беда, схватил ружье и в несколько прыжков оказался возле брата. Он с одной пули уложил варнака, да поздно было: голову-то Викентию медведь уже раскусил.
Здесь, возле костра, на руках старшего брата и помер молодой охотник. Вот уж убивался Никита, вот уж корил себя!
Остался недостроенный остов зимовья в самой вершине Большого-Быстрого как памятник безвинно сгинувшему охотнику.
Оказываясь в этом месте, Никита долго сидел без движения на холодной валежине, вспоминал брата, прислушивался к таежным звукам. Прислушивался к шепоту судьбы, но разобрать, о чем она ему нашептывает, так и не мог.
Сильно переживал Никита потерю младшего брата, винил себя за недогляд. Но охоту не бросил. Таскался по тайге один, напарника брать не стал, хотя многие просились. Медведей добывал каждый сезон. Как будто мстил за брата.
Встретит след медвежий и летит по этому следу как шальной. Ночует под выворотнем, вплоть до того, что и без костра, чтобы не спугнуть раньше времени зверя, а чуть рассвет забрезжит, снова преследует, пока не добудет. Собак специально вырастил и натаскал, чтобы медведя без страха рвали.
Прошло пять лет с тех пор, как погиб Викентий. Боль открытой раны постепенно затихала. Мария пришла в себя, хоть и постарела сильно. Украдкой, в темноте молилась.
Летом как-то табор цыганский на берегу балаганы поставил, костры палил, гитарами бренчал. По деревне цыганята чумазые бегали, милостыню просили.
Народ милосердный, кто шаньгу вынесет, кто яичко, кто просто кусок хлеба. Цыганки, и молодые и старые, ворожили да гадали. Кому-то интересно, а кто-то отмахивался, не веря в гадания.
Под вечер уже подошла пожилая цыганка к дому Сухаревых, опустилась на завалинку. Сидит, отдыхает. Взгляд уставший, а кожа на лице вся в мелких морщинках, и цвет почти землистый. Из-под платка седая прядь выбилась.
Мария подошла от калитки, села рядом.
Первые годы ходили с соседом, старым таежником. Однорукий ветеран и обучил парней таежной науке: как ставить кулемки на колонка да плашки на белку, как снимать шкурки, заряжать патроны. Даже дробь лить научил.
Спасибо доброму человеку. Мария нарадоваться не могла, когда парни хорошо добывать начали, от нужды оттолкнулись.
Другой раз и мяса притащат из тайги — совсем хорошо… Но соседа не стало. Видимо, война его век укоротила крепко, наградив разными болячками. Одни стали охотиться, но соседскую семью не оставляли. Всегда с благодарностью делились мясом и рыбой… Шло, катилось неумолимое время. Мария все чаще заводила разговор о помощнице в домашних делах, намекала на внуков. Но парни лишь посмеивались:
— Ты чего это, мать? Стареешь, что ли? Какие тебе внуки — дай погулять!
А сами не больно и гуляли. Всю осень и зиму в тайге, лето на реке да на покосе. Выдастся пара свободных денечков, их из дому не выгонишь.
Девчата деревенские летними вечерами прогуливались мимо дома, заманивали за околицу. Но когда поняли, что дело это безнадежное, прогуливаться под окнами стали все реже и реже.
Крепко и неотступно братья прикипели к тайге, к промыслу. На третий год решили расширять участок, поставить еще одно зимовье в вершине, чтобы охватывать всю пригольцовую зону. Сказано — сделано.
Заехали на участок пораньше, чтобы успеть построить жилуху в намеченном еще прошлой зимой месте. Там, рядом с незамерзающим ключом, раскинулся богатый ельник, как раз для строительства.
Добрались без приключений, отаборились. Ночевать у костра — дело привычное, но близость гольцов сказывалась, делая ночь промозглой, неуютной. Братья толком и не спали, швыркали чай, поддерживали костер, прислушивались к ночным звукам.
Набегающий ветерок шевелил верхушки деревьев, и казалось, что тайга вздыхает, а деревья перешептываются о чем-то тайном. В душу закрадывалась необъяснимая тревога.
После долгого молчания Викентий подал голос:
— Может, ну его к черту, это зимовье? Есть же два. Как-то не нравится мне здесь. Чужое место, не наше.
Никита помолчал, пожевал какую-то веточку, придвинул к огню выкатившуюся головню.
— Построим. Лишним не будет, — и отвернулся, пряча голову под тужурку.
Два дня строили. Пилили ели, шкурили, таскали. Викентий отвечал за сбор мха. Собирать его приходилось долго, все дальше отходя от табора. Собаки, набегавшись по скалам, выискивая заманчивых пищух, лежали недалеко от костра, отдыхали. В этот момент медведь и поймал Викентия.
Тот тащил мох, полную охапку, и даже не понял, кто ухватил его сзади и повалил. Думал, что это Никита взялся шутить. Но уже в следующую секунду все стало ясно. Он закричал.
Пытаясь вырваться из объятий медведя, катался между елок, но бесполезно. Никита понял, что случилась беда, схватил ружье и в несколько прыжков оказался возле брата. Он с одной пули уложил варнака, да поздно было: голову-то Викентию медведь уже раскусил.
Здесь, возле костра, на руках старшего брата и помер молодой охотник. Вот уж убивался Никита, вот уж корил себя!
Остался недостроенный остов зимовья в самой вершине Большого-Быстрого как памятник безвинно сгинувшему охотнику.
Оказываясь в этом месте, Никита долго сидел без движения на холодной валежине, вспоминал брата, прислушивался к таежным звукам. Прислушивался к шепоту судьбы, но разобрать, о чем она ему нашептывает, так и не мог.
Сильно переживал Никита потерю младшего брата, винил себя за недогляд. Но охоту не бросил. Таскался по тайге один, напарника брать не стал, хотя многие просились. Медведей добывал каждый сезон. Как будто мстил за брата.
Встретит след медвежий и летит по этому следу как шальной. Ночует под выворотнем, вплоть до того, что и без костра, чтобы не спугнуть раньше времени зверя, а чуть рассвет забрезжит, снова преследует, пока не добудет. Собак специально вырастил и натаскал, чтобы медведя без страха рвали.
Прошло пять лет с тех пор, как погиб Викентий. Боль открытой раны постепенно затихала. Мария пришла в себя, хоть и постарела сильно. Украдкой, в темноте молилась.
Летом как-то табор цыганский на берегу балаганы поставил, костры палил, гитарами бренчал. По деревне цыганята чумазые бегали, милостыню просили.
Народ милосердный, кто шаньгу вынесет, кто яичко, кто просто кусок хлеба. Цыганки, и молодые и старые, ворожили да гадали. Кому-то интересно, а кто-то отмахивался, не веря в гадания.
Под вечер уже подошла пожилая цыганка к дому Сухаревых, опустилась на завалинку. Сидит, отдыхает. Взгляд уставший, а кожа на лице вся в мелких морщинках, и цвет почти землистый. Из-под платка седая прядь выбилась.
Мария подошла от калитки, села рядом.
Страница 1 из 3
