Братья Сухаревы, Викентий да Никита, не были потомственными охотниками. Попали в Сибирь еще совсем юнцами вместе с беглыми дедом да бабкой. И остались жить в глухой таежной деревне два пацана, толком еще не набравшие сил, да еще их мать, Мария, женщина добрая, тихая, но неудачливая… Так и жили, росли, мужали.
Добавить в моё избранное
8 мин, 38 сек 14522
Руки натруженные на колени опустила. Разговорились по-старушечьи. Мария возьми да спроси:
— А вот скажи мне, скоро ли внуков дождусь?
Цыганка посмотрела пристально на Марию и, отстранившись, стала подниматься.
— Не будет у тебя внуков. Одна станешь век коротать.
Мария аж задохнулась от такого известия, ухватила цыганку за рукав и с испугом стала ей втолковывать, что сын у нее. Уж хоть как, а одной не придется старость переживать.
Цыганка выпростала рукав и пошагала в сторону табора, тяжело опираясь на гладкий от времени посох. Уже на дороге остановилась, обернулась и совсем непонятно сказала:
— Теплая шуба погубит твоего сына, — и ушла, не оборачиваясь.
Марию словно молния прошибла, окаменела вся. Замерев, еще долго стояла она под окном, переваривая услышанное, потом подхватилась и побежала в ограду, где Никита шабаркался по хозяйству.
Все пересказала ему, но он только посмеялся:
— Дура она, твоя ворожея. У меня никогда и не было шубы-то, да навряд ли и будет, не боярин я.
Мария и правда как-то успокоилась, обрадовалась даже, что нет у Никиты шубы-то. И слава Богу, что нет.
А через два года, когда о той цыганке уже и забыли, Никита нашел берлогу. Зло у охотника на этого зверя было удивительное, он начинал яриться, сам становился каким-то зверем. Берлогу нашел под вечер.
По-хорошему надо было оставить, а уж с утра приступать, все же это не белку добыть. Да и мороз, как на грех, разошелся, щека побелела, и пальцы в овчинных шубенках стынут.
Но злость закипела, затуманила рассудок, а память снова унесла к тому времени, когда брат, растерзанный зверюгой, отходил у него на руках.
Никита расставил пошире ноги и хищно впился взглядом в темноту, стараясь уловить какое-то движение, готовясь принять зверя. Но тот лишь ухал, распаляя собак, а выходить не торопился. Пришлось поставить ружье и рубить слегу.
Когда медведь стал получать острой слегой по ребрам, он понял, что пора выбираться на мороз. Никита жестко и уверенно расстрелял выскочившего зверя и, привалившись к лиственнице, отпыхивался, выравнивая дыхание. Собаки рвали врага, давились шерстью… На тайгу опускалась ночь. Мороз стоял злой, дышать было все труднее, лицо пощипывало, словно кто-то невидимый покалывал кожу иглой. Никита вытоптал площадку чуть в стороне от туши медведя и развел там костер.
Правда, хорошей сушины поблизости не было, и костер получился дымным, тепла от него было мало. Чуть отогрев руки, охотник принялся разделывать добычу.
Шкуру снимал почти в полной темноте (какой свет от такого костра?), оставлял много прирезей. Но особенно не переживал по этому поводу, знал, что птички все склюют за зиму.
Покончив наконец-то с разделкой туши, раскидав по сторонам, где был чистый снег, куски мяса, Никита разогнул натруженную спину и понял, как устал. Вытащил солдатский котелок, зачерпнул в него снега и пристроил на костер. Достал пару сухарей и, сидя на теплой шкуре, грыз их, не дожидаясь кипятка.
Когда на дне котелка забулькало, запузырилось, снял котелок и, обжигая губы, напился.
Колени и локти были мокрыми от работы, от снега, но костер толком не горел, сушиться было негде. Еще раз оглянувшись по сторонам в надежде обнаружить сушину, Никита вдруг почувствовал, как тепло ему сидеть на шкуре. Не хотелось вставать.
Казалось, что шерсть до сих пор хранит тепло своего хозяина. Глаза слипались. «Как хочется спать, как хочется спать!» — думал Никита. Где-то рядом, прямо над головой, стреляли деревья, а засыпающее сознание отметило, что мороз ночью будет знатный.
Никита с трудом переборол себя, поднялся на ноги и расстелил прямо на снегу шкуру, мездрой на снег, чтобы укутаться в шерсть. Знал, что так делать нельзя, знал, что в свежую шкуру заворачиваться нужно мездрой к себе, а шерстью наружу.
Но больно уж неприглядной была мездра, жирная, кровяная, холодная, с большими прирезями сала. Шкура была огромная, завернуться можно было с ногами и головой.
Чуть придвинув постель к костру, Никита лег и накинул на себя второй край шкуры, подоткнул под ноги, укутал поплотнее колени и сразу почувствовал, как согреваются, начинают вздрагивать уставшие мышцы.
В бедро рукояткой упирался нож, лежать было неудобно. Откинул край шкуры, привстал и стащил с ремня ножны, повесил на сук ближайшей пихтушки, там же стояло, прислонившись к развилке, ружье. Машинально поискал глазами собак — они спали, свернувшись клубком, спрятав морды под хвост.
Костер выбрасывал в ночь к мириадам звезд свой густой холодный дым. Кичиги, наклонившись над сопками, глядели на охотника в прогал между деревьями. Блеск их был далек, мягок и грустен. Все-то они знают, все ведают.
Никита, накрывшись с головой, оставил только маленькую дырку, чтобы дышать. Медвежья шерсть приятно щекотала лицо, ласково прикасалась к шее.
— А вот скажи мне, скоро ли внуков дождусь?
Цыганка посмотрела пристально на Марию и, отстранившись, стала подниматься.
— Не будет у тебя внуков. Одна станешь век коротать.
Мария аж задохнулась от такого известия, ухватила цыганку за рукав и с испугом стала ей втолковывать, что сын у нее. Уж хоть как, а одной не придется старость переживать.
Цыганка выпростала рукав и пошагала в сторону табора, тяжело опираясь на гладкий от времени посох. Уже на дороге остановилась, обернулась и совсем непонятно сказала:
— Теплая шуба погубит твоего сына, — и ушла, не оборачиваясь.
Марию словно молния прошибла, окаменела вся. Замерев, еще долго стояла она под окном, переваривая услышанное, потом подхватилась и побежала в ограду, где Никита шабаркался по хозяйству.
Все пересказала ему, но он только посмеялся:
— Дура она, твоя ворожея. У меня никогда и не было шубы-то, да навряд ли и будет, не боярин я.
Мария и правда как-то успокоилась, обрадовалась даже, что нет у Никиты шубы-то. И слава Богу, что нет.
А через два года, когда о той цыганке уже и забыли, Никита нашел берлогу. Зло у охотника на этого зверя было удивительное, он начинал яриться, сам становился каким-то зверем. Берлогу нашел под вечер.
По-хорошему надо было оставить, а уж с утра приступать, все же это не белку добыть. Да и мороз, как на грех, разошелся, щека побелела, и пальцы в овчинных шубенках стынут.
Но злость закипела, затуманила рассудок, а память снова унесла к тому времени, когда брат, растерзанный зверюгой, отходил у него на руках.
Никита расставил пошире ноги и хищно впился взглядом в темноту, стараясь уловить какое-то движение, готовясь принять зверя. Но тот лишь ухал, распаляя собак, а выходить не торопился. Пришлось поставить ружье и рубить слегу.
Когда медведь стал получать острой слегой по ребрам, он понял, что пора выбираться на мороз. Никита жестко и уверенно расстрелял выскочившего зверя и, привалившись к лиственнице, отпыхивался, выравнивая дыхание. Собаки рвали врага, давились шерстью… На тайгу опускалась ночь. Мороз стоял злой, дышать было все труднее, лицо пощипывало, словно кто-то невидимый покалывал кожу иглой. Никита вытоптал площадку чуть в стороне от туши медведя и развел там костер.
Правда, хорошей сушины поблизости не было, и костер получился дымным, тепла от него было мало. Чуть отогрев руки, охотник принялся разделывать добычу.
Шкуру снимал почти в полной темноте (какой свет от такого костра?), оставлял много прирезей. Но особенно не переживал по этому поводу, знал, что птички все склюют за зиму.
Покончив наконец-то с разделкой туши, раскидав по сторонам, где был чистый снег, куски мяса, Никита разогнул натруженную спину и понял, как устал. Вытащил солдатский котелок, зачерпнул в него снега и пристроил на костер. Достал пару сухарей и, сидя на теплой шкуре, грыз их, не дожидаясь кипятка.
Когда на дне котелка забулькало, запузырилось, снял котелок и, обжигая губы, напился.
Колени и локти были мокрыми от работы, от снега, но костер толком не горел, сушиться было негде. Еще раз оглянувшись по сторонам в надежде обнаружить сушину, Никита вдруг почувствовал, как тепло ему сидеть на шкуре. Не хотелось вставать.
Казалось, что шерсть до сих пор хранит тепло своего хозяина. Глаза слипались. «Как хочется спать, как хочется спать!» — думал Никита. Где-то рядом, прямо над головой, стреляли деревья, а засыпающее сознание отметило, что мороз ночью будет знатный.
Никита с трудом переборол себя, поднялся на ноги и расстелил прямо на снегу шкуру, мездрой на снег, чтобы укутаться в шерсть. Знал, что так делать нельзя, знал, что в свежую шкуру заворачиваться нужно мездрой к себе, а шерстью наружу.
Но больно уж неприглядной была мездра, жирная, кровяная, холодная, с большими прирезями сала. Шкура была огромная, завернуться можно было с ногами и головой.
Чуть придвинув постель к костру, Никита лег и накинул на себя второй край шкуры, подоткнул под ноги, укутал поплотнее колени и сразу почувствовал, как согреваются, начинают вздрагивать уставшие мышцы.
В бедро рукояткой упирался нож, лежать было неудобно. Откинул край шкуры, привстал и стащил с ремня ножны, повесил на сук ближайшей пихтушки, там же стояло, прислонившись к развилке, ружье. Машинально поискал глазами собак — они спали, свернувшись клубком, спрятав морды под хвост.
Костер выбрасывал в ночь к мириадам звезд свой густой холодный дым. Кичиги, наклонившись над сопками, глядели на охотника в прогал между деревьями. Блеск их был далек, мягок и грустен. Все-то они знают, все ведают.
Никита, накрывшись с головой, оставил только маленькую дырку, чтобы дышать. Медвежья шерсть приятно щекотала лицо, ласково прикасалась к шее.
Страница 2 из 3
