Братья Сухаревы, Викентий да Никита, не были потомственными охотниками. Попали в Сибирь еще совсем юнцами вместе с беглыми дедом да бабкой. И остались жить в глухой таежной деревне два пацана, толком еще не набравшие сил, да еще их мать, Мария, женщина добрая, тихая, но неудачливая… Так и жили, росли, мужали.
Добавить в моё избранное
8 мин, 38 сек 14523
Он быстро согрелся и, уже засыпая, проваливаясь в сладкий дурман сна, заставил себя подумать, что часа через два нужно будет проснуться, развернуть и обмять замерзающую шкуру, чтобы не оказаться утром, как личинка в коконе, плотно упакованным. С этой мыслью и уснул… Ах, какая теплая получилась шуба!
Наумовы, трое братьев и отец, в тот сезон вышли не первыми, но те охотники, кто выбрался из тайги раньше, уже гуляли вовсю, бражничали, обращаться к ним было бесполезно. Мария прибежала к Наумовым, как только узнала, что они вернулись из тайги.
Пала на порог и разрыдалась, не в силах сказать ни слова. Твердила только: «Собаки… Собаки»…. Уже потом, успокоившись, рассказала, что собаки пришли домой. Одни.
Старший Наумов усадил Марию на табурет, успокоил и все выспросил. Сам он, конечно, не пойдет искать брошенного собаками охотника, но пообещал отправить туда сыновей.
На другой же день, не отдохнув, мужики отправились на Большой-Быстрый. А уже через неделю нашли Никиту. Благо в конце зимы почти не было снега, только пороша раз в три дня. Нашли его упакованного крепко-накрепко в закоченевшей, как будто железной шкуре-шубе.
Вырезали кусок шкуры возле головы и поняли, в каких неимоверных муках умирал охотник. Губы были изорваны в клочья — он их кусал, а на лице застыла смертная гримаса. Руки и ноги были упакованы так, что он ими и пошевелить не мог.
Прорезали две дырки, продели в них принесенную веревку и потянули почившего бедолагу в сторону дома. Вдвоем-то нетяжело, шкура хорошо скользила по лыжне. Один из братьев шел сзади и подталкивал «кокон» посохом.
Мать, как только увидела сыночка, охнула и заголосила: «Вот она, шуба-то теплая!» Так и твердила: шуба да шуба.
Поначалу никто и не понял, о какой такой шубе говорит Мария. Уж потом, много позже, когда вся деревня знала, что женщина тронулась умом от великого горя, рассказала она о цыганке.
Да не все поверили. Мало ли что приблазнится сумасшедшей!
Наумовы, трое братьев и отец, в тот сезон вышли не первыми, но те охотники, кто выбрался из тайги раньше, уже гуляли вовсю, бражничали, обращаться к ним было бесполезно. Мария прибежала к Наумовым, как только узнала, что они вернулись из тайги.
Пала на порог и разрыдалась, не в силах сказать ни слова. Твердила только: «Собаки… Собаки»…. Уже потом, успокоившись, рассказала, что собаки пришли домой. Одни.
Старший Наумов усадил Марию на табурет, успокоил и все выспросил. Сам он, конечно, не пойдет искать брошенного собаками охотника, но пообещал отправить туда сыновей.
На другой же день, не отдохнув, мужики отправились на Большой-Быстрый. А уже через неделю нашли Никиту. Благо в конце зимы почти не было снега, только пороша раз в три дня. Нашли его упакованного крепко-накрепко в закоченевшей, как будто железной шкуре-шубе.
Вырезали кусок шкуры возле головы и поняли, в каких неимоверных муках умирал охотник. Губы были изорваны в клочья — он их кусал, а на лице застыла смертная гримаса. Руки и ноги были упакованы так, что он ими и пошевелить не мог.
Прорезали две дырки, продели в них принесенную веревку и потянули почившего бедолагу в сторону дома. Вдвоем-то нетяжело, шкура хорошо скользила по лыжне. Один из братьев шел сзади и подталкивал «кокон» посохом.
Мать, как только увидела сыночка, охнула и заголосила: «Вот она, шуба-то теплая!» Так и твердила: шуба да шуба.
Поначалу никто и не понял, о какой такой шубе говорит Мария. Уж потом, много позже, когда вся деревня знала, что женщина тронулась умом от великого горя, рассказала она о цыганке.
Да не все поверили. Мало ли что приблазнится сумасшедшей!
Страница 3 из 3
