Один мой друг, имя которого я здесь называть не буду, и вскоре вы поймете почему, служил в органах правопорядка, а точнее — в «убойном» отделе милиции. Был он там не то что за главного, но и в рядовых сотрудниках не ходил. При этом человек он характера самого серьезного, к глупым шуткам не склонный, что позволяло мне всегда и во всем доверять ему, что бы он мне не рассказывал.
Добавить в моё избранное
8 мин, 52 сек 2912
Однажды этот мой приятель пришел ко мне, не то что бы в гости, а скорее по старой привычке. Каждый из нас, двух одиноких холостяков, мог зайти к другому в любое время дня и ночи просто так, без предупреждения, узнать как дела и перекинуться парой ничего не значащих фраз.
В тот день он выглядел мрачнее обычного, даже лицом бледен, а под глазами — синеватые пятна, словно несколько суток век не смыкал. Мы прошли с ним на кухню, где я налил ему и себе горячего крепкого чаю и поинтересовался: «Неважно выглядишь. Может, случилось что?» Сначала он ничего не ответил, лишь молча пригубил ароматной жидкости, греясь ладонями о стенки кружки, хотя на дворе уже вовсю зеленели деревья, а весеннее солнце в полной мере одаривало улицы теплом. Посидев так какое-то время, он спросил вдруг, нет ли у меня чего покрепче (хотя мы с ним редко когда выпивали вместе, у каждого были дела, работа, да и ни я, ни он спиртным особо не увлекались). А потом, когда я достал из буфета припасенную еще с новогодних праздников бутылочку коньяка и пару граненых стаканов, он сказал:
— Знаешь, хочу тебе одну вещь дать. Мне от нее плохо становится, если читать начинаю, а тебе, как писателю-детективщику, может и пригодится.
Заинтересовавшись — что это за «вещь» такая, что от нее вполне себе опытному милиционеру плохо становится? — я присел напротив и выжидающе посмотрел на гостя.
— С неделю назад поймали мы одного… душегуба, — продолжил он.
— Правда, что душегуба, по-другому не скажешь! Совершенно сумасшедший оказался. Нам в контору позвонил кто-то, увидев совершенно голого мужика — представляешь? совершенно! — во дворе жилой пятиэтажки поутру.
— Ну, мало ли психов развелось… — Погоди. Он не только голый был, но и с ног до головы, буквально весь покрыт кровью.
— Ого!
— Вот тебе и «ого»… Приехали за ним, чтобы забрать в участок, а он, знаешь, улыбается этак странно-странно. Представляешь картинку — утро, солнышко встает, птички на деревьях чирикают, а тут во дворе, под окнами жилого дома стоит окровавленный голый мужик и улыбается, как ребенок.
— Готика какая-то.
— Она самая! В общем, на вопросы он не отвечает, почему голый и чья на нем кровь молчит. Однако подсуетилась там поблизости бабка какая-то, из местных, да и говорит: так, мол, и так, ночью какой-то шум со стороны гаражей был. Рядом с тем домом, чуть на отшибе, гаражи стоят, обычные такие коробки из битого кирпича. А бабка, значит, ночью плохо спит, им такое свойственно, вот и услышала — то ли крик, то ли скрип.
— И что дальше-то?
— А дальше что… — тут товарищ мой непередаваемо тяжело вздохнул и одним махом выпил весь свой стакан, и только потом, даже не поморщившись, продолжил:
— Стали гаражи обследовать. Долго искать не пришлось, от одного, с краю, воняло натурально как из выгребной ямы. А внутри… — Ну?!
— Вот это я тебе рассказывать не буду, — покачал он головой.
— Извини. Не могу просто. Скажу только, в моей следственной бригаде много народу старой закалки, все повидавших, а только вся бригада дружно рыгала куда попало, такая вот пещера Али-бабы нам открылась… С этими словами он вытащил из-за пазухи простой прозрачный целлофановый пакет, в который были завернуты какие-то бумаги.
— Это мы тоже в гараже нашли. Записи того ненормального… Ты почитай, только будь готов морально: он там много чего понаписал, рассуждения всякие. То ж «мыслитель» оказался, навроде тебя… Я было хотел тут же развернуть целлофан и начать чтение, но друг остановил меня:
— Подожди! При мне — не надо.
— Он поднялся.
— Пойду… Как уйду — тогда читай, если очень уж любопытно. Только мне потом ничего не говори, ладно? Я тебе эти записки оставляю, чтобы выкинуть из головы хоть на какое-то время. А то спать нормально не могу… А на той неделе я их заберу, они для следствия особую ценность представляют.
С этим он меня и оставил.
Я же, изучив предмет разговора, передаю его вам, как есть, без каких-либо исправлений в тексте. Написано местами, быть может, немного сбивчиво, но в целом грамотно и, к сожалению, по большей части совершенно ясным и понятным языком. К сожалению потому, что, наверное, лучше бы половину написанного оказалось невозможно понять… Впрочем, судите сами:
«Никто не знает, что такое настоящее удовольствие. Я спрашивал об этом у разных людей — умных и глупых — кто говорил одно, кто другое, но не один из ответов нельзя назвать удовлетворяющим. А гложущая меня мысль, идея, слишком необычна, чтобы я мог поделиться ею с кем-либо. По крайней мере, в разговоре. Возможно, на бумаге лучше получится? Лишь бы эти записи не попались на глаза моей» благоверной«или, еще хуже, нашему мальчишке! Впрочем, он вечно во дворе, а она или на работе, или с подругами, так что времени для того, чтобы изложить свои мысли и наблюдения, а потом припрятать куда подальше, до следующего удобного случая, у меня будет вполне достаточно.»
Удовольствие, настоящее удовольствие возможно постигнуть, лишь испытав сначала нечто прямо противоположное.
В тот день он выглядел мрачнее обычного, даже лицом бледен, а под глазами — синеватые пятна, словно несколько суток век не смыкал. Мы прошли с ним на кухню, где я налил ему и себе горячего крепкого чаю и поинтересовался: «Неважно выглядишь. Может, случилось что?» Сначала он ничего не ответил, лишь молча пригубил ароматной жидкости, греясь ладонями о стенки кружки, хотя на дворе уже вовсю зеленели деревья, а весеннее солнце в полной мере одаривало улицы теплом. Посидев так какое-то время, он спросил вдруг, нет ли у меня чего покрепче (хотя мы с ним редко когда выпивали вместе, у каждого были дела, работа, да и ни я, ни он спиртным особо не увлекались). А потом, когда я достал из буфета припасенную еще с новогодних праздников бутылочку коньяка и пару граненых стаканов, он сказал:
— Знаешь, хочу тебе одну вещь дать. Мне от нее плохо становится, если читать начинаю, а тебе, как писателю-детективщику, может и пригодится.
Заинтересовавшись — что это за «вещь» такая, что от нее вполне себе опытному милиционеру плохо становится? — я присел напротив и выжидающе посмотрел на гостя.
— С неделю назад поймали мы одного… душегуба, — продолжил он.
— Правда, что душегуба, по-другому не скажешь! Совершенно сумасшедший оказался. Нам в контору позвонил кто-то, увидев совершенно голого мужика — представляешь? совершенно! — во дворе жилой пятиэтажки поутру.
— Ну, мало ли психов развелось… — Погоди. Он не только голый был, но и с ног до головы, буквально весь покрыт кровью.
— Ого!
— Вот тебе и «ого»… Приехали за ним, чтобы забрать в участок, а он, знаешь, улыбается этак странно-странно. Представляешь картинку — утро, солнышко встает, птички на деревьях чирикают, а тут во дворе, под окнами жилого дома стоит окровавленный голый мужик и улыбается, как ребенок.
— Готика какая-то.
— Она самая! В общем, на вопросы он не отвечает, почему голый и чья на нем кровь молчит. Однако подсуетилась там поблизости бабка какая-то, из местных, да и говорит: так, мол, и так, ночью какой-то шум со стороны гаражей был. Рядом с тем домом, чуть на отшибе, гаражи стоят, обычные такие коробки из битого кирпича. А бабка, значит, ночью плохо спит, им такое свойственно, вот и услышала — то ли крик, то ли скрип.
— И что дальше-то?
— А дальше что… — тут товарищ мой непередаваемо тяжело вздохнул и одним махом выпил весь свой стакан, и только потом, даже не поморщившись, продолжил:
— Стали гаражи обследовать. Долго искать не пришлось, от одного, с краю, воняло натурально как из выгребной ямы. А внутри… — Ну?!
— Вот это я тебе рассказывать не буду, — покачал он головой.
— Извини. Не могу просто. Скажу только, в моей следственной бригаде много народу старой закалки, все повидавших, а только вся бригада дружно рыгала куда попало, такая вот пещера Али-бабы нам открылась… С этими словами он вытащил из-за пазухи простой прозрачный целлофановый пакет, в который были завернуты какие-то бумаги.
— Это мы тоже в гараже нашли. Записи того ненормального… Ты почитай, только будь готов морально: он там много чего понаписал, рассуждения всякие. То ж «мыслитель» оказался, навроде тебя… Я было хотел тут же развернуть целлофан и начать чтение, но друг остановил меня:
— Подожди! При мне — не надо.
— Он поднялся.
— Пойду… Как уйду — тогда читай, если очень уж любопытно. Только мне потом ничего не говори, ладно? Я тебе эти записки оставляю, чтобы выкинуть из головы хоть на какое-то время. А то спать нормально не могу… А на той неделе я их заберу, они для следствия особую ценность представляют.
С этим он меня и оставил.
Я же, изучив предмет разговора, передаю его вам, как есть, без каких-либо исправлений в тексте. Написано местами, быть может, немного сбивчиво, но в целом грамотно и, к сожалению, по большей части совершенно ясным и понятным языком. К сожалению потому, что, наверное, лучше бы половину написанного оказалось невозможно понять… Впрочем, судите сами:
«Никто не знает, что такое настоящее удовольствие. Я спрашивал об этом у разных людей — умных и глупых — кто говорил одно, кто другое, но не один из ответов нельзя назвать удовлетворяющим. А гложущая меня мысль, идея, слишком необычна, чтобы я мог поделиться ею с кем-либо. По крайней мере, в разговоре. Возможно, на бумаге лучше получится? Лишь бы эти записи не попались на глаза моей» благоверной«или, еще хуже, нашему мальчишке! Впрочем, он вечно во дворе, а она или на работе, или с подругами, так что времени для того, чтобы изложить свои мысли и наблюдения, а потом припрятать куда подальше, до следующего удобного случая, у меня будет вполне достаточно.»
Удовольствие, настоящее удовольствие возможно постигнуть, лишь испытав сначала нечто прямо противоположное.
Страница 1 из 3
