Лена

Только на этот раз к нему прибавилось еще и клокочущее шипение.

— Пусccти, пуссти… Хуууушшшше бууудитcс… Я тихо подошел и заглянул в глазок.

Лампочка на лестнице перегорела, но в слабом свете, проникающем с верхнего этажа, было видно два силуэта: хлипкий старухин и здоровый, видимо, принадлежавший сынку.

— Он ссмооотритссс на нассс, — проклокотал большой силуэт, — боитсссса, знаааю.

Затем в дверь ударили. Удар был такой силы, словно шарахнули таранным орудием. Меня отбросило назад.

— Пусстиии, сааам откройссс, расссговор есссь.

— Не подходи, — раздался сзади спокойный голос.

— Не подходи и не разговаривай с ними.

Это была Елена. Я не слышал, как она открыла свою квартиру и подошла ко мне.

— Яфииилассь, ссукааа, — донеслось из-за двери, а затем последовал такой удар, что одно из креплений косяка, раскрошив бетон, отломилось и вылетело наружу.

— Дай ключ, — она протянула руку, — дай ключ и беги в квартиру, не оглядываясь, что бы ни происходило. Её голос звенел от напряжения и отдавал неведомой доселе мощью.

— Не спорь со мной! — крикнула она, видя, что я пытаюсь что-то сказать.

Какая-то сила развернула меня и хорошенько наподдала сзади, придавая ускорение. Однако, забегая домой, я приложился плечом о косяк, меня развернуло, и я увидел, как Елена распахивает дверь в ту самую, вечно закрытую квартиру. Раздался радостный детский смех. А потом тамбур залило нестерпимым жаром и светом… Очнулся я рядом с порогом. Дверь в коридор была открыта настежь, а в дверях стояла моя соседка. Невозмутимая, одетая в халат и с трубкой в руке.

— Вставай, — буднично сказала она, — надо завершить начатое. А то они снова вернутся. Через полгода, год, но вернутся. Можно зайти?

— Заходи, конечно, — пробормотал я и поднялся на ноги.

Елена перешагнула порог, но внезапно замерла и показала пальцем вверх.

— Вот оно. То, что их притягивает.

Её палец указывал на дверной звонок, болтающийся на двух проводах под потолком.

— Выкинь его. Выкинь немедленно! А лучше — разбей на куски, чтобы никто не подобрал.

После всей чертовщины, что я видел этой ночью, меня уже ничем было не удивить. К тому же, звонок мне и так не нравился, но его замена на фоне ремонта всё откладывалась и откладывалась, так как постоянно находились более важные дела.

Притащить стремянку и открутить его было делом пары минут. Потом я хорошенько обработал звонок молотком, оделся, собрал в мусорный пакет обломки и направился в тамбур.

— Лена, а там сейчас — никого?

— Никого. Иди смело. Хотя, постой… Уже светает. Когда ты вернешься, меня здесь не будет. Не ищи, не надо. И — прощай.

— Спасибо тебе. Я не знаю, что ты сделала, но… Она махнула мне рукой и отвернулась, показывая, что разговор окончен.

Домой я вернулся не сразу. Выкинув чёртов звонок, я отправился к ларьку и затарился пивом. После такого, следовало успокоить нервы.

В тамбуре меня встретил опухший похмельный Виталик. Чувствовал он себя явно неважно, руки тряслись и у него никак не получалось прикурить потухший бычок.

— Зздарова, сосед, — приветствовал он меня, — прикинь, у нас дверь п«явилась. Вот обо что я вчера расшиб башку, видишь — шишка?»

— Привет-привет. Как похмелье?

— М«ленько есть. А у тебя шшо — лекарство? — корявый палец Виталика указал на пакет, в котором отчётливо проступали очертания пивных банок.»

— Держи, лечись — я протянул ему банку, — А, впрочем, давай-ка и я тут с тобой посижу.

— Тоскливо здесь, страшно. Совсем один я, даже поговорить не с кем. Теперь вот хоть ты появился. Всё одно веселее, хоть ты меня и не уважаешь, — рассказывал резко подобревший на старых дрожжах Виталик.

— Место тут проклятое, вот те крест. Сначала мамашка эта, разведёнка, дитё лет пяти в квартире оставила, а ребёнок пожар устроил. Когда она вернулась, от квартиры и сына одни залитые водой головешки остались. Говорят, потом с моста в реку бросилась.

— В твоей квартире, вот. Нормальные, душевные люди жили. Хоть и не образованные. Мать глухонемая была, но с понятием. Бывало, подойдёшь: «Баба Лера, выпить есть?» и по кадыку себя щёлкаешь. А она тебе самогончика стакан нацедит.

А сын её, Митяй, как с зоны в очередной раз откинется, так устраивал гулянку на весь дом.

Жаль, зарезали их как раз после того, как Митяй в последний раз вышел. Бабку-то сразу насмерть, а когда Митяя выносили, он ещё дышал. Хрипло так, со свистом. Говорят, двадцать четыре ножевых ранения было.

Кто-то решил, что у старухи деньги водились с продажи самогона, вот и решил поживиться.

А всё эта ведьма. Сначала их прокляла, а потом меня. Я ведь чуть заслуженным артистом не стал. Нет, раньше я так не пил.

Ну как, выпивал, конечно. Не без этого. Театральная жизнь — она такая…