Суррогат совести

Ложь… как говорят на западе: «Bull shit». Человека никто не сможет заставить убивать, если он сам этого не хочет. Видели фотографии нацистов, которые весело позировали и паясничали на фоне повешенной девочки-медсестры, лет семнадцати? О, их заставил это сделать злобный Адольф со товарищи. Bull shit — оправдания убийц ничего не стоят, это просто навоз.

Чем я сам отличаюсь от тех, кто пытается оправдать свои преступления? Все очень просто — я серийный убийца, мне не нужны оправдания. Я не могу сдерживать зверя внутри себя, да и не хочу. Кровь жертвы на руках будоражит мою собственную, я начинаю чувствовать себя живым… Совесть? Вы издеваетесь? Какая совесть может быть у серийного убийцы… Хотя, к своему стыду, признаюсь: некоторый суррогат этого чувства у меня есть. Моя уродливая, атрофированная совесть не позволят мне убивать тех, кто этого не заслуживает… Но она позволяет мне выбирать претендентов.

— Так, чувак, ты этого хочешь или нет? — торговец живым товаром нервно ежился, стоя у старого китайского фургона грязно-зеленого цвета. Зима не спешила вступать в свои права, поэтому с неба лил мелкий, холодный дождь.

Клиент стоял напротив сутулой фигуры «предпринимателя», который буравил его нервным взглядом красных, мутных глаз из-под капюшона кожаной куртки.

— Чувак, ты не молчи, меня это нервирует… — делец держал руку в кармане. Одного опытного взгляда хватило бы, чтобы заметить то, как вытянулась кожа куртки, приняв форму пистолетного дула — он мог в любую секунду нажать на спусковой крючок, не вынимая руки.

— Просто я хочу быть уверен, что это не подстава.

— Да ты с ума сошел… Тебя же направил один из членов Клуба… — возмутился делец, но было заметно, что он немного расслабился.

— Ну мало ли… Подставить может кто угодно… — Ладно, чувак, смотри.

С этими словами он повернулся к фургону, и открыл задние дверцы. В этот момент клиент нанес ему короткий, хорошо выверенный удар в основание черепа — не слишком мощный, чтобы убить, но достаточно сильный, чтобы делец потерял сознание.

Ярость… Она всегда со мной… Моя спутница, моя муза, моя верная подруга… Голая девочка — лет четырнадцать, не больше — лежала на холодном полу фургона, прикованная наручниками к ручке боковой двери. Салон был покрыт клеенкой, даже стены и потолок. У дверей был небольшой бортик, сантиметров в пятнадцать… Видимо, чтобы кровь не выливалась.

— Я сейчас уберу повязку, но ты не должна кричать, — сказал я, чувствуя, как сердце бешено колотится о грудную клетку, рискуя разбиться о ребра.

Я услышал, как внизу, у фургона застонал продавец запретных радостей. Спрыгнув, я нанес ему удар ногой в лицо, потом, немного помешкав, ударил снова, кулаком в челюсть… Я еле себя сдерживал, чтобы не убить эту гниду прямо здесь.

Втащив бесчувственное тело в фургон, я снова заговорил с девочкой.

— Послушай, тебе больше нечего бояться. Я тебя не трону, мне нужен только он, — короткий кивок в сторону неудачливого дельца, находящегося в глубоком нокауте.

Я стащил с девочки повязку — бедняжка дернулась, как от удара током, когда я протянул к ней свои руки. Только сейчас я заметил на ее теле, освещаемом тусклым светом единственной лампочки на потолке, множество ссадин, синяков, следов укусов и побоев, увидел ее разбитое лицо… — Пожалуйста, не трогайте меня, — тоненько простонала девочка.

— Пожалуйста… — Не бойся, со мной ты в безопасности, — ответил я ободряюще, доставая из карманов дельца пистолет и ключи от наручников… Когда босая девочка, с перепачканным кровью лицом, в потертой кожаной куртке, которая была ей сильно велика, переступила порог круглосуточного магазина, к ней тут же бросились продавцы и редкие, для такого позднего часа, посетители. Кассирша, оказавшаяся к ней ближе всех, едва успела подхватить несчастную, прежде чем та лишилась чувств.

— Нееет! Нееет! Отпусти меня, только не это! Спасите! Мамочка!

Фургон я загнал в заброшенный мебельный цех, находившийся за чертой города.

— Господи, пожалуйста! Б…, сука, отпусти меня!

Хорошее место, безлюдное. Хозяин цеха получает на свой счет нехилую сумму, поэтому такое большое помещение до сих пор пустует.

— Нет, только не это, не отрезай! Ааааааа! Гкх… Все они мертвы… Все до последнего члены Клуба убиты — им не помогла ни натасканная охрана, ни обширные связи, ни деньги. Все они мертвы, оставался лишь исполнитель.

— Я хочу, чтобы перед смертью ты понял, за что я лишаю тебя жизни… Не важно, сколько тебе платили за твою грязную работу, но это, б…, отвратительно… Это хуже, чем то, что с эти больные ублюдки делали с девочками — они просто психи: таких надо либо навсегда запирать в лечебнице, либо убивать… Но ты… Ты делал это все ради денег. А это еще хуже. Ты меня понимаешь?

Бледный, покрытый множеством порезов и свежих увечий преступник что-то промямлил и начал плакать.