Октябрьское чаепитие

— Нет, не едят, — ответила Настя.

— А зачем ты ко мне пришла? — не унимался я.

— Я уйду. Если ты так этого хочешь. Возьму и уйду, блин! — и Настя начала подниматься.

Я воспользовался шансом. Наклонившись, я схватил Настю за смутно белевшее запястье. Наконец-то.

Запястье было холодным, как декабрьский снег, и столь же влажным.

— Отпусти.

— Ты, — сказал я, — ты пришла за мной, верно?

Пауза. Молчание.

Долгое, невыносимое молчание.

— Я уйду, — наконец сказала Настя.

— Да нет же, дура! — я прижал ее запястье к своему пылающему лбу.

— Не уходи.

Настя вздохнула.

— Ты больной.

— И опять ты меня неправильно поняла, — прошептал я.

— Ты всегда, всегда… то есть никогда… ты никогда не могла меня понять. Слушай, Насть. Ты ведь мать, да?

— Да.

Говорит растерянно.

— Любишь ребенка? Можешь не отвечать. Ха. Насть. Забери меня. Съешь, сожри, не знаю, что вы там с живым людьми делаете. И возвращайся, — тут уже я сделал паузу, — возвращайся к семье.

Великодушный, какой же я великодушный.

Будто безработный, который в пьяном жесте отдает кошелек вымогателям, и говорит при этом: «Берите, ничего не жалко!» — Дурак, — сказала Настя.

— И опять ты… Слушай, дай я чай попью. Один глоток. А все дела уже — потом. Хорошо?

Я отпустил ее запястье, потянулся было к подоконнику, к кружке… но тут же отдернул руку. Если я выпью чай — чай, который разгонит дурные мысли, разогреет холодную венозную кровь — если я выпью его, то пьяное великодушие перестанет казаться мне таким уж привлекательным.

Смешно. О чем я думаю? О чае. В такие минуты — срезы жизни, моменты истины — любая мелочь почему-то возводится на пьедестал.

Смешные мысли. И решение смешное.

Я махнул рукой:

— Да ну его, этот чай.

— Ты… — Насть. Начинай, — и я улыбнулся, будто пьяница.

— Я весь в твоем распоряжении.