Идёт однажды Сидоров по улице пахучей. Как пить дать, неказистая улица: справа косые заборы лозой повиты, слева сухой пустырь крошкой кирпичной устлан, а средина — асфальт вздыбленный, как после нашествия монгольского. Кругом лето разгорается, но пустырь совсем пылен, блекл, уныл до слёз, как если бы его прокляли и обрекли на бесплодие вечное…
Добавить в моё избранное
5 мин, 44 сек 4128
На пустыре том стоит магазинчик дряхлый — один одинёшенек. Стоит, будто памятник человечеству, весь битый, истресканный, и ощущенья рождает зело сумбурные. Не то страх, не то чувство шаткого презренья. Ненависть, проще говоря. Дерева-то кругом все спилены подчисто, и мысли — точно ничего в этом месте никогда и не было, как не было и смысла родиться этому клочку земли. Лишь магазин прогнивший уют себе здесь облюбовал, как Дит-город в болоте адском, да смотрит крышей в небо разверстое.
Хочет Сидоров мимо пройти, только не может пройти он мимо, и причина тому весьма дельная: мальчуган странный. Шкет ещё — ростом вершок, — вокруг магазина бегает, словно удирает от кого, и вслух молитву скоро побубнивает. И ведь беден пустырь: нет ни проволоки колючей в обозрении, ни маньяку в кустах, да и кустов тех нет, только негоже дитя оставлять одного без присмотру. Мало ли, шифер на голову съедет. То-то горе будет.
Чешет Сидоров бороду свою взъерошенную, зубов частокол ковыряет, идёт к мальцу.
— Эй, дитё! — кричит на расстоянии.
— Ты чего один тут? А ну, домой!
Мальчуган приостанавливается, крутит перед носом кукиш и припускается вновь.
— Ого! — хлопает себя по ляжке Сидоров.
— Э, дитё, я ж тебя догнать могу!
Малец глух, что депутат из госдумы.
— До чего ж дети тупые, ё-моё! — выговаривает Сидоров злобно.
— Папашке твоему скажу — он тебя вылупит, и не как птенца из яйца, — шкуру спустит!
Шкет наконец останавливается.
— А нету папы у меня. Генлиетта Дмитлиевна говолит, цто много пил, наблал долгов целый воз. Повесили.
— Ну, тогда мамке.
— И мамы нету. Генлиетта Дмитлиевна говорит, цто ей меня и сеслу мою тязело было одной на голбу нести. Утопилась.
— Ну, может, сестре?
— Генлиетта Дмитлиевна говолит, цто сестла моя в плитоне каком-то с ума тлонулась.
— Дела, — давит из себя Сидоров. Подходит ближе и треплет мальца за ворот измусоленной рубашонки.
— Эта Генриетта Дмитриевна, она твой опекун? Она тебе не говорила, что здесь лучше не шататься?
— Воспиталка, — нехотя отзывается мальчуган.
— Вот отведу к ней, будешь знать!
— Я и так всё знаю. А вы? Вы знаете, цто самое главное в зизни? — спрашивает малец.
— Самое главное — посадить делево, — и кладёт в руку Сидорова подгнивший жёлудь.
Сидоров удивлён, сбит с толку: не часто дети жизни учат. Бросает подарок в карман и глядит на часы.
— Опаздываю. Смотри мне. Не нарвись ни на кого. Теперь маньяков хватает.
— На кого налваться? Я тут никого до вас не видел никогда… — Так, это… осторожней будь, — бросает Сидоров, направляясь к дороге. Идёт вдоль кривых заваленных заборов, облепленных сухим лозняком, по вскромсанному асфальту путь держит, о жёлуде думает. И стоит жёлудь пред взором картинкой тревожно, Сидоров за ним дороги не видит. Только понимает вдруг, что каким-то странным образом назад воротился: впереди, справа, — магазин на пустыре скорбном высится, как храм божий, и малец вокруг магазина того круги нарезает. И профилем тот магазин — что лик изувеченный: глазищи-окна щитами фанерными заколочены, а дверь железная, что шнобель простуженный, до дыр черномазых проржавлена. Крылечко осыпалось, накренилось, в песок вошло. Всякий раз малец на крыльцо то взбегает, и кажется Сидорову, будто провалится язык этот бетонный в пекло самое — сожрёт шкета морда кирпичная.
«Да что за напасть?».
— думает Сидоров, к мальцу поспешая.
— Опять ты? — сдвигает он брови.
— Я тебе что сказал? Ты чего тут бегаешь?!
— Я, дядя, зду.
— Чего ждёшь?
— Когда магазин отклоют.
— Ещё полчаса… Так и не откроют его, ё-моё. Тебя кто сюда послал?
Малец растирает по лицу чёрную грязь.
— Отклоют. Я каздый день сюда хозу.
— Вот оно как… — недоумевает Сидоров.
— Чертовщина… — но тут же во лбу его зреет догадка.
— Скажи-ка, дитё, а кто открывает? Не маньяк ли завёлся… Он тебе продаёт что, или вы так, играетесь? Попа не болит?
Шкет смеётся.
— Не, дядя. Цего слазу маньяк? Я водку себе покупаю! Алкас я!
— Как это?
— Мне Генлиетта Дмитлиевна сказала, цто я весь в папу, и пить буду как папа, и помлу как он. И ладно. Луцсе так, цем с Генлиеттой Дмитлиевной в детдоме.
— Хорош сочинять, нехристь. Пьёт он! Смотри, бошка от фантазии лопнет!
— А вы, дядя, совсем дулак, — насупился малец.
— Пить — это как в сказку нылять… — Ч-то?? Дитё, ты меня не беси. Ты хоть знаешь, что в жизни главное?!
— Знаю. Главное в зизни — убить своего влага.
Малец кладёт в руку Сидорова ружейный патрон из прессованого картона и бежит прежним маршрутом.
— Тьфу на тебя! — плюёт ему вслед Сидоров.
Хочет Сидоров мимо пройти, только не может пройти он мимо, и причина тому весьма дельная: мальчуган странный. Шкет ещё — ростом вершок, — вокруг магазина бегает, словно удирает от кого, и вслух молитву скоро побубнивает. И ведь беден пустырь: нет ни проволоки колючей в обозрении, ни маньяку в кустах, да и кустов тех нет, только негоже дитя оставлять одного без присмотру. Мало ли, шифер на голову съедет. То-то горе будет.
Чешет Сидоров бороду свою взъерошенную, зубов частокол ковыряет, идёт к мальцу.
— Эй, дитё! — кричит на расстоянии.
— Ты чего один тут? А ну, домой!
Мальчуган приостанавливается, крутит перед носом кукиш и припускается вновь.
— Ого! — хлопает себя по ляжке Сидоров.
— Э, дитё, я ж тебя догнать могу!
Малец глух, что депутат из госдумы.
— До чего ж дети тупые, ё-моё! — выговаривает Сидоров злобно.
— Папашке твоему скажу — он тебя вылупит, и не как птенца из яйца, — шкуру спустит!
Шкет наконец останавливается.
— А нету папы у меня. Генлиетта Дмитлиевна говолит, цто много пил, наблал долгов целый воз. Повесили.
— Ну, тогда мамке.
— И мамы нету. Генлиетта Дмитлиевна говорит, цто ей меня и сеслу мою тязело было одной на голбу нести. Утопилась.
— Ну, может, сестре?
— Генлиетта Дмитлиевна говолит, цто сестла моя в плитоне каком-то с ума тлонулась.
— Дела, — давит из себя Сидоров. Подходит ближе и треплет мальца за ворот измусоленной рубашонки.
— Эта Генриетта Дмитриевна, она твой опекун? Она тебе не говорила, что здесь лучше не шататься?
— Воспиталка, — нехотя отзывается мальчуган.
— Вот отведу к ней, будешь знать!
— Я и так всё знаю. А вы? Вы знаете, цто самое главное в зизни? — спрашивает малец.
— Самое главное — посадить делево, — и кладёт в руку Сидорова подгнивший жёлудь.
Сидоров удивлён, сбит с толку: не часто дети жизни учат. Бросает подарок в карман и глядит на часы.
— Опаздываю. Смотри мне. Не нарвись ни на кого. Теперь маньяков хватает.
— На кого налваться? Я тут никого до вас не видел никогда… — Так, это… осторожней будь, — бросает Сидоров, направляясь к дороге. Идёт вдоль кривых заваленных заборов, облепленных сухим лозняком, по вскромсанному асфальту путь держит, о жёлуде думает. И стоит жёлудь пред взором картинкой тревожно, Сидоров за ним дороги не видит. Только понимает вдруг, что каким-то странным образом назад воротился: впереди, справа, — магазин на пустыре скорбном высится, как храм божий, и малец вокруг магазина того круги нарезает. И профилем тот магазин — что лик изувеченный: глазищи-окна щитами фанерными заколочены, а дверь железная, что шнобель простуженный, до дыр черномазых проржавлена. Крылечко осыпалось, накренилось, в песок вошло. Всякий раз малец на крыльцо то взбегает, и кажется Сидорову, будто провалится язык этот бетонный в пекло самое — сожрёт шкета морда кирпичная.
«Да что за напасть?».
— думает Сидоров, к мальцу поспешая.
— Опять ты? — сдвигает он брови.
— Я тебе что сказал? Ты чего тут бегаешь?!
— Я, дядя, зду.
— Чего ждёшь?
— Когда магазин отклоют.
— Ещё полчаса… Так и не откроют его, ё-моё. Тебя кто сюда послал?
Малец растирает по лицу чёрную грязь.
— Отклоют. Я каздый день сюда хозу.
— Вот оно как… — недоумевает Сидоров.
— Чертовщина… — но тут же во лбу его зреет догадка.
— Скажи-ка, дитё, а кто открывает? Не маньяк ли завёлся… Он тебе продаёт что, или вы так, играетесь? Попа не болит?
Шкет смеётся.
— Не, дядя. Цего слазу маньяк? Я водку себе покупаю! Алкас я!
— Как это?
— Мне Генлиетта Дмитлиевна сказала, цто я весь в папу, и пить буду как папа, и помлу как он. И ладно. Луцсе так, цем с Генлиеттой Дмитлиевной в детдоме.
— Хорош сочинять, нехристь. Пьёт он! Смотри, бошка от фантазии лопнет!
— А вы, дядя, совсем дулак, — насупился малец.
— Пить — это как в сказку нылять… — Ч-то?? Дитё, ты меня не беси. Ты хоть знаешь, что в жизни главное?!
— Знаю. Главное в зизни — убить своего влага.
Малец кладёт в руку Сидорова ружейный патрон из прессованого картона и бежит прежним маршрутом.
— Тьфу на тебя! — плюёт ему вслед Сидоров.
Страница 1 из 2
