Идёт однажды Сидоров по улице пахучей. Как пить дать, неказистая улица: справа косые заборы лозой повиты, слева сухой пустырь крошкой кирпичной устлан, а средина — асфальт вздыбленный, как после нашествия монгольского. Кругом лето разгорается, но пустырь совсем пылен, блекл, уныл до слёз, как если бы его прокляли и обрекли на бесплодие вечное…
Добавить в моё избранное
5 мин, 44 сек 4129
Он бросает патрон к жёлудю, выходит на дорогу и торопливым шагом устремляется вперёд.
«Врага убить… — размышляет Сидоров.»
— Откуда у него патрон? Дубов по лесу довольно, а охотников у нас в Триморске считай нет. И заладил, чертяка, «алкаш, пить», как и в самом деле хлещет. Магазину лет десять конец, кто его откроет? Если только… Нет, явно от воспетки сбежал. А как иначе?«И понимает вдруг Сидоров, что впереди — справа — опять этот дьявольский магазин из пустыря выпирает, будто фурункул, а в обход идти — времени нет.»
— Дитё! — кричит он мальцу издали.
— Ты какого ещё здесь?! А ну к Дмитриевне своей, марш!
А малец ему в ответ кукиш — накося!
— Ну, попал ты, братец, — в сердцах твердит Сидоров. Вмиг настигает он малыша, хватает за шиворот и пытается штанишки за калошу стянуть.
— Не отец тебя воспитает, так я.
— А вы кто? — хнычет мальчуган, вырываясь из лапищ бетонных.
— Твой Иисус Христос. Штаны сымай. От так! От тебе, стервец! Не реви, кому сказал! От! От тебе! Понял, как фиги сувать? Я тебя спрашиваю… Понял? Вот так. Штаны собери… Малец застёгивает брючки и сквозь слезу вопрошает:
— Вы маньяк, дядя?
— Нет. С чего взял?
— Попа болит.
— Хо-хо, — радуется Сидоров.
— У меня, слава богу, с головой уже нормально всё… Ну, почти. Да если ж не я, так кто вас, детей безродных, уму выучит? Дмитриевна твоя? Не смеши, у неё, небось, своих захребетников полон хлев. Чего ты? Что, сильно ударил? Ну, прости. Устал просто.
— А-а, у вас захлебетников нету… — понимающе тянет шкет.
Сидоров чешет бороду.
— Как догодался? — спрашивает.
— Вы сами говолите, цто Генлиетта Дмитлиевна меня не выуцыт, лаз у неё дети. Знацыт, у вас их нету, лаз меня уцыте. А если устали, давайте выпьем.
Шкет бежит за магазин и выносит полупустую бутылку. Пригубливает. Протягивает Сидорову. Тот нюхает.
— Слушай, дитё. Да ты клад! Я с собой заберу, ладно?
— Нельзя, — говорит мальчуган.
— Чего это?
— Вы знаете, цто в этой зизни самое главное? Самое главное — сына вылостить.
Он протягивает Сидорову продолговатый кулёк из газеты «Триморские ведомости», перетянутый чёрной резинкой. Сидоров берёт кулёк в руку и в любопытстве начинает мять его, точно пластилин. Затем срывает резинку, разворачивает мятый газетный лист. На руках его лежит потускневший от времени мужской член, наскоро срезанный острым ножом.
— Да кто ж ты такой, ё.т. м.?
Шкет улыбается, улыбка его лучится недобрым смыслом, и сам шкет явно не добр, и кулаки его стиснуты до костяного скрипа.
— Кал… Кал… — сходит с уст мальца.
— Унитазов, что ли? — беспамятно лепечет Сидоров.
— Кар… Каррррр! — темнеет малец в профиле, и редкие птицы в страхе снимаются с крыши, и гремит из пасти малыша «Карррачун!», подкашивая кругом всё живое.
Сидоров срывается с места, падает, расшибает в кровь колено, бежит прочь от сгущающегося ужаса, сжимая рукою чужой член. Ускоряет ход, яростно вдыхая жаркий воздух, несётся вскач, словно кобыла, и назад не оглядывается.
Потому что знает Сидоров: назад возвратиться нельзя.
«Врага убить… — размышляет Сидоров.»
— Откуда у него патрон? Дубов по лесу довольно, а охотников у нас в Триморске считай нет. И заладил, чертяка, «алкаш, пить», как и в самом деле хлещет. Магазину лет десять конец, кто его откроет? Если только… Нет, явно от воспетки сбежал. А как иначе?«И понимает вдруг Сидоров, что впереди — справа — опять этот дьявольский магазин из пустыря выпирает, будто фурункул, а в обход идти — времени нет.»
— Дитё! — кричит он мальцу издали.
— Ты какого ещё здесь?! А ну к Дмитриевне своей, марш!
А малец ему в ответ кукиш — накося!
— Ну, попал ты, братец, — в сердцах твердит Сидоров. Вмиг настигает он малыша, хватает за шиворот и пытается штанишки за калошу стянуть.
— Не отец тебя воспитает, так я.
— А вы кто? — хнычет мальчуган, вырываясь из лапищ бетонных.
— Твой Иисус Христос. Штаны сымай. От так! От тебе, стервец! Не реви, кому сказал! От! От тебе! Понял, как фиги сувать? Я тебя спрашиваю… Понял? Вот так. Штаны собери… Малец застёгивает брючки и сквозь слезу вопрошает:
— Вы маньяк, дядя?
— Нет. С чего взял?
— Попа болит.
— Хо-хо, — радуется Сидоров.
— У меня, слава богу, с головой уже нормально всё… Ну, почти. Да если ж не я, так кто вас, детей безродных, уму выучит? Дмитриевна твоя? Не смеши, у неё, небось, своих захребетников полон хлев. Чего ты? Что, сильно ударил? Ну, прости. Устал просто.
— А-а, у вас захлебетников нету… — понимающе тянет шкет.
Сидоров чешет бороду.
— Как догодался? — спрашивает.
— Вы сами говолите, цто Генлиетта Дмитлиевна меня не выуцыт, лаз у неё дети. Знацыт, у вас их нету, лаз меня уцыте. А если устали, давайте выпьем.
Шкет бежит за магазин и выносит полупустую бутылку. Пригубливает. Протягивает Сидорову. Тот нюхает.
— Слушай, дитё. Да ты клад! Я с собой заберу, ладно?
— Нельзя, — говорит мальчуган.
— Чего это?
— Вы знаете, цто в этой зизни самое главное? Самое главное — сына вылостить.
Он протягивает Сидорову продолговатый кулёк из газеты «Триморские ведомости», перетянутый чёрной резинкой. Сидоров берёт кулёк в руку и в любопытстве начинает мять его, точно пластилин. Затем срывает резинку, разворачивает мятый газетный лист. На руках его лежит потускневший от времени мужской член, наскоро срезанный острым ножом.
— Да кто ж ты такой, ё.т. м.?
Шкет улыбается, улыбка его лучится недобрым смыслом, и сам шкет явно не добр, и кулаки его стиснуты до костяного скрипа.
— Кал… Кал… — сходит с уст мальца.
— Унитазов, что ли? — беспамятно лепечет Сидоров.
— Кар… Каррррр! — темнеет малец в профиле, и редкие птицы в страхе снимаются с крыши, и гремит из пасти малыша «Карррачун!», подкашивая кругом всё живое.
Сидоров срывается с места, падает, расшибает в кровь колено, бежит прочь от сгущающегося ужаса, сжимая рукою чужой член. Ускоряет ход, яростно вдыхая жаркий воздух, несётся вскач, словно кобыла, и назад не оглядывается.
Потому что знает Сидоров: назад возвратиться нельзя.
Страница 2 из 2
