— Анатолий Сергеевич, Вам плохо? Что с Вами? Анатолий Сергеевич?!
Добавить в моё избранное
8 мин, 43 сек 3720
18.15
Я оперся о стену, придерживаясь рукой. Жутко кружилась голова, хотелось пить. Стало страшно. Все чаще и чаще это происходило. То на базаре прихватит, то дома. Вот и теперь, не успел добраться до квартиры, как опять сдавило сердце. «Хорошо, Антошку на лестнице встретил. Хороший мальчик. Не пьет и не курит, и шумных компаний домой не водит. Я в его возрасте такой же был. Что не скажи, а с соседями мне повезло».
— Анатолий Сергеевич, дайте ключ, я открою.
Я передал Антону ставший непомерно тяжелым ключ и разрешил провести себя в квартиру. Мальчик усадил меня в кресло и бросился на кухню за Валидолом. Я поерзал, кресло привычно приняло меня в объятия. Старое, доброе, нежное кресло, годами верно служившее. «Что с тобой будет, когда меня не станет? Продадут? Нет, кто тебя купит. Ты, как и я, — никчемная старая развалина. И комод, и ковер, и даже старенький чайник со смешным носиком, который так нравился Любочке». В дверном проеме появилась тощая фигурка Антоши. Он держал в руке стакан воды и таблетки.
21.45
Телевизор снова вещал о катастрофах и убийствах, новом мэре города и экономическом положение в стране… Каждый вечер одно и то же. Каждый вечер любимое кресло, теплый плед в клеточку, чашка ароматного чая и этот ящик. «Я его ненавижу. Ненавижу это черно-белое чудовище, но не могу не смотреть. От всего того, что показывают по телевизору, начинает болеть голова и сердце. И совесть… Совесть тоже болит — мне стыдно за всех людей, глупое человечество. Тысячи марионеток с пустыми глазками пуговками. Нет, миллион. Или миллиард?… Совсем старый, ничего не помню… Много, не ценящих жизнь, не уважающих друг друга. И мало, очень мало осталось хороших людей. Я это понимаю, но не могу не смотреть в этот ящик с чертями. Да он и сам похож на одноглазого чертика с рожками. Если я не буду смотреть, то лишусь последней ниточки, связывающей меня с этим миром. Мы, старики, никому не нужны»…
23.12
Шаркающий звук разносился по всей квартире. Потертые тапки уже плохо сохраняли тепло, но они были частью того мира, той жизни, за которую я все еще цепляюсь руками. Все перевернулось с ног на голову. Все не так, как было раньше, мир теряет краски. И лишь квартирка на пятом этаже все та же — такая большая, трех комнатная, слишком большая для одинокого старика. Но и эта квартира и все, что в ней находится, — одно целое со мной, с моей памятью, с моей душой. Я подошел к кровати, поставил стакан с прохладной водой на комод, где теснились фотография жены Любочки, земля ей будет пухом, и дочери Оксаны с внуками. Два щекастых карапуза, с трудом умещались на руках у матери.
Свет я специально не выключал. Стыдно признаться, но без него было страшно. Мне кажется, что если я выключу свет, то мне больше не доведется открыть глаза в этом мире. Так и сплю уже больше года с включенным светом. Кровать приятно заскрипела, принимая немощное тело. Я, как обычно, лег с левой стороны кровати, и по привычке пощупал правую половинку рукой. Привычка, которая не смогла выветриться за много лет. В очередной раз, осознав необратимость случившегося, отдернул руку. Горькая слеза скатилась по щеке.
Поддаваясь усталости, веки степенно закрывались, словно занавес после театрального представления. На сегодня актеры отыграли свои роли, грим снят, кресла опустели. Остался лишь один зритель, им был я. Для меня готовилось особое действо. Либо яркое и доброе, либо серое и злое. Я провалился в сон.
23.57
Лес, тишина, приятный сосновый запах. Зелень ласкает глаз. Какой приятный сон. Я приподнял носком листву. Нетронутый человеком кусочек природы. А еще ощущение полной защищенности и независимости. Чувство такое, будто я первооткрыватель и весь мир ждет, чтоб я его исследовал и изучил. Какое прекрасное чувство, такое детское и волшебное.
Вдруг, из-за деревьев послышался детский смех. Оттуда же в меня полетел цветной, надувной мячик. Я, к своему удивлению, поймал его без усилий, не почувствовав боли в суставах. До чего же меняет человека сон! Мгновение и смех затих, из-за дерева вышла маленькая фигурка то ли мальчика, то ли девочки. Разобрать было невозможно, так как она была прозрачная, и лишь контуры поблескивали в лучах солнца, а еще глаза — большие и выразительные, прикрытые невидимыми веками. По этим глазам, не умеющим обманывать, можно было легко определить настроение ребенка. Если бы это случилось не во сне, то я скорей всего испугался бы. А так, меня одолел здоровый интерес. Я присел на корточки, полупрозрачный ребенок подошел ко мне, протягивая ручки, показывая глазами на мячик.
— Ты кто? Как тебя зовут? — Спросил я у ребенка, но тот лишь угрюмо посмотрел на меня, а после на мячик. Я протянул ему игрушку, и он улыбнулся мне — я понял это по тому, как заблестели его еле видимые губы. После он залился радостным смехом, помахал мне рукой и побежал обратно в чащу леса. Я поднялся и побежал за ним. Но как я не старался, мне не удавалось его нагнать.
Я оперся о стену, придерживаясь рукой. Жутко кружилась голова, хотелось пить. Стало страшно. Все чаще и чаще это происходило. То на базаре прихватит, то дома. Вот и теперь, не успел добраться до квартиры, как опять сдавило сердце. «Хорошо, Антошку на лестнице встретил. Хороший мальчик. Не пьет и не курит, и шумных компаний домой не водит. Я в его возрасте такой же был. Что не скажи, а с соседями мне повезло».
— Анатолий Сергеевич, дайте ключ, я открою.
Я передал Антону ставший непомерно тяжелым ключ и разрешил провести себя в квартиру. Мальчик усадил меня в кресло и бросился на кухню за Валидолом. Я поерзал, кресло привычно приняло меня в объятия. Старое, доброе, нежное кресло, годами верно служившее. «Что с тобой будет, когда меня не станет? Продадут? Нет, кто тебя купит. Ты, как и я, — никчемная старая развалина. И комод, и ковер, и даже старенький чайник со смешным носиком, который так нравился Любочке». В дверном проеме появилась тощая фигурка Антоши. Он держал в руке стакан воды и таблетки.
21.45
Телевизор снова вещал о катастрофах и убийствах, новом мэре города и экономическом положение в стране… Каждый вечер одно и то же. Каждый вечер любимое кресло, теплый плед в клеточку, чашка ароматного чая и этот ящик. «Я его ненавижу. Ненавижу это черно-белое чудовище, но не могу не смотреть. От всего того, что показывают по телевизору, начинает болеть голова и сердце. И совесть… Совесть тоже болит — мне стыдно за всех людей, глупое человечество. Тысячи марионеток с пустыми глазками пуговками. Нет, миллион. Или миллиард?… Совсем старый, ничего не помню… Много, не ценящих жизнь, не уважающих друг друга. И мало, очень мало осталось хороших людей. Я это понимаю, но не могу не смотреть в этот ящик с чертями. Да он и сам похож на одноглазого чертика с рожками. Если я не буду смотреть, то лишусь последней ниточки, связывающей меня с этим миром. Мы, старики, никому не нужны»…
23.12
Шаркающий звук разносился по всей квартире. Потертые тапки уже плохо сохраняли тепло, но они были частью того мира, той жизни, за которую я все еще цепляюсь руками. Все перевернулось с ног на голову. Все не так, как было раньше, мир теряет краски. И лишь квартирка на пятом этаже все та же — такая большая, трех комнатная, слишком большая для одинокого старика. Но и эта квартира и все, что в ней находится, — одно целое со мной, с моей памятью, с моей душой. Я подошел к кровати, поставил стакан с прохладной водой на комод, где теснились фотография жены Любочки, земля ей будет пухом, и дочери Оксаны с внуками. Два щекастых карапуза, с трудом умещались на руках у матери.
Свет я специально не выключал. Стыдно признаться, но без него было страшно. Мне кажется, что если я выключу свет, то мне больше не доведется открыть глаза в этом мире. Так и сплю уже больше года с включенным светом. Кровать приятно заскрипела, принимая немощное тело. Я, как обычно, лег с левой стороны кровати, и по привычке пощупал правую половинку рукой. Привычка, которая не смогла выветриться за много лет. В очередной раз, осознав необратимость случившегося, отдернул руку. Горькая слеза скатилась по щеке.
Поддаваясь усталости, веки степенно закрывались, словно занавес после театрального представления. На сегодня актеры отыграли свои роли, грим снят, кресла опустели. Остался лишь один зритель, им был я. Для меня готовилось особое действо. Либо яркое и доброе, либо серое и злое. Я провалился в сон.
23.57
Лес, тишина, приятный сосновый запах. Зелень ласкает глаз. Какой приятный сон. Я приподнял носком листву. Нетронутый человеком кусочек природы. А еще ощущение полной защищенности и независимости. Чувство такое, будто я первооткрыватель и весь мир ждет, чтоб я его исследовал и изучил. Какое прекрасное чувство, такое детское и волшебное.
Вдруг, из-за деревьев послышался детский смех. Оттуда же в меня полетел цветной, надувной мячик. Я, к своему удивлению, поймал его без усилий, не почувствовав боли в суставах. До чего же меняет человека сон! Мгновение и смех затих, из-за дерева вышла маленькая фигурка то ли мальчика, то ли девочки. Разобрать было невозможно, так как она была прозрачная, и лишь контуры поблескивали в лучах солнца, а еще глаза — большие и выразительные, прикрытые невидимыми веками. По этим глазам, не умеющим обманывать, можно было легко определить настроение ребенка. Если бы это случилось не во сне, то я скорей всего испугался бы. А так, меня одолел здоровый интерес. Я присел на корточки, полупрозрачный ребенок подошел ко мне, протягивая ручки, показывая глазами на мячик.
— Ты кто? Как тебя зовут? — Спросил я у ребенка, но тот лишь угрюмо посмотрел на меня, а после на мячик. Я протянул ему игрушку, и он улыбнулся мне — я понял это по тому, как заблестели его еле видимые губы. После он залился радостным смехом, помахал мне рукой и побежал обратно в чащу леса. Я поднялся и побежал за ним. Но как я не старался, мне не удавалось его нагнать.
Страница 1 из 3
