Дождя не было всё лето. Трава высохла подчистую, воды в озере стало меньше едва ли не на половину. Особенно тяжелым выдался август — над водой всё время стоял плотный туман испарений, порода раскалялась на солнце до такой температуры, что к горам стало опасно подходить…
Добавить в моё избранное
9 мин, 9 сек 17758
Наш последний ужин, похоже, должен был пройти на высоте.
Нагруженные ворованным добром мы вернулись к озеру. Я расстелила плед и разлила по пластиковым стаканчикам пахнущий мятой холодный чай. Грохотало уже совсем близко.
Мы ели молча. Прежде чем пить из стакана, приходилось сдувать с чайной глади налетевший пепел. Белёсые прожилки проткнули Пик Мартина. Через несколько секунд он с грохотом треснул и камни поднялись в воздух. В детстве я слышала много страшных историй о призраке, живущем в заброшенной хижине на самом верху скалы. Теперь никто не услышит эти историй.
На несколько секунд мне стало страшно. Захотелось вскочить на ноги и бежать — бежать куда угодно, только бы не слышать этого грохота и не видеть мутной кромки над горами.
Тёплая ладонь накрыла мою руку. Я опёрлась на плече сидящего рядом мужчины и вдохнула приятный аромат кожи, стирального порошка и мяты. Да, так лучше. Так спокойнее.
— А ты о чём жалеешь? — тихий шепот проникал прямо в сознание и поэтому казался громче, чем рокот гор. Мужские губы касались моих волос.
— Не знаю.
О том, что не уехала из города? О том, что не встретила тебя раньше? О том, что меня никогда никто не любил? О том, что у меня никогда не было мужчины… — последнюю фразу я уже прошептала, уткнувшись в бело-голубую батистовую рубашку.
Господи, как смешно умирать девственницей! Как смешно вообще умирать!
Я боюсь. Я боюсь безнадёжности, боюсь собственной обречённости. Я боюсь, как овца молча ждать заклания и боюсь бороться за жизнь. Я боюсь смерти и боюсь жизни. Я боюсь собственного страха и собственной смелости. Я боюсь умирать одна и боюсь умирать с кем-то. Бойся со мной и я стану сильнее. Стань моей силой и я стану твоей слабостью.
— Я даже не знаю, как тебя зовут — прошептали его губы совсем рядом с моими губами.
— Разве это имеет значение?
Его губы были тёплыми и мягкими. Совсем не похожими на мои дрожащие, холодные уста. Его плечи были широкими, а кожа бархатной. Его руки согревали.
Почти стемнело. Стена подошла к последней горной гряде, но я не видела её. Я не чувствовала ветра, несущего вечернюю прохладу, не замечала кружащихся в воздухе белых хлопьев. Я не слышала грома.
Я не слышала грома, а он грохотал уже прямо над головой. Грохотал, сотрясая небо и землю. Из сиренево-фиолетовой закатной синевы хлынул ливень. Холодные потоки бежали по улицам, смывая белую пыль. Короткие всполохи молний осветили потускневший воздух над озером, разгоняя мглу. Но всё это не имело значения.
Нагруженные ворованным добром мы вернулись к озеру. Я расстелила плед и разлила по пластиковым стаканчикам пахнущий мятой холодный чай. Грохотало уже совсем близко.
Мы ели молча. Прежде чем пить из стакана, приходилось сдувать с чайной глади налетевший пепел. Белёсые прожилки проткнули Пик Мартина. Через несколько секунд он с грохотом треснул и камни поднялись в воздух. В детстве я слышала много страшных историй о призраке, живущем в заброшенной хижине на самом верху скалы. Теперь никто не услышит эти историй.
На несколько секунд мне стало страшно. Захотелось вскочить на ноги и бежать — бежать куда угодно, только бы не слышать этого грохота и не видеть мутной кромки над горами.
Тёплая ладонь накрыла мою руку. Я опёрлась на плече сидящего рядом мужчины и вдохнула приятный аромат кожи, стирального порошка и мяты. Да, так лучше. Так спокойнее.
— А ты о чём жалеешь? — тихий шепот проникал прямо в сознание и поэтому казался громче, чем рокот гор. Мужские губы касались моих волос.
— Не знаю.
О том, что не уехала из города? О том, что не встретила тебя раньше? О том, что меня никогда никто не любил? О том, что у меня никогда не было мужчины… — последнюю фразу я уже прошептала, уткнувшись в бело-голубую батистовую рубашку.
Господи, как смешно умирать девственницей! Как смешно вообще умирать!
Я боюсь. Я боюсь безнадёжности, боюсь собственной обречённости. Я боюсь, как овца молча ждать заклания и боюсь бороться за жизнь. Я боюсь смерти и боюсь жизни. Я боюсь собственного страха и собственной смелости. Я боюсь умирать одна и боюсь умирать с кем-то. Бойся со мной и я стану сильнее. Стань моей силой и я стану твоей слабостью.
— Я даже не знаю, как тебя зовут — прошептали его губы совсем рядом с моими губами.
— Разве это имеет значение?
Его губы были тёплыми и мягкими. Совсем не похожими на мои дрожащие, холодные уста. Его плечи были широкими, а кожа бархатной. Его руки согревали.
Почти стемнело. Стена подошла к последней горной гряде, но я не видела её. Я не чувствовала ветра, несущего вечернюю прохладу, не замечала кружащихся в воздухе белых хлопьев. Я не слышала грома.
Я не слышала грома, а он грохотал уже прямо над головой. Грохотал, сотрясая небо и землю. Из сиренево-фиолетовой закатной синевы хлынул ливень. Холодные потоки бежали по улицам, смывая белую пыль. Короткие всполохи молний осветили потускневший воздух над озером, разгоняя мглу. Но всё это не имело значения.
Страница 3 из 3
