Выйдя в очередной раз на поляну с корявой берёзой, он с ужасом осознал, что заблудился. И не просто заблудился, а какая-то чертовщина происходит. Ведь он всё время чётко шёл ПРЯМО, почему же выходило невероятное: описав круг, возвращался на то же место, откуда вышел?
Добавить в моё избранное
5 мин, 53 сек 17655
Может, всему виной паника, которая, ещё не проявившись внешне, внутренне уже пустила всходы? Это ему казалось, что шёл прямо, а на самом деле нервно метался… Так, значит, надо успокоиться, собраться, выполоть панику, и уверенно идти вперёд. Минимум через двадцать минут выйдет к речке, а от Алёски рукой подать до высоковольтки, а там, считай, уже дома.
Перекурить — и в путь. День к вечеру катится.
Успокаиваться не получалось. Мешала духота — пить хотелось. Нервировали комары и мошки. Раздражала корзина с грибами. Поначалу полная, с горкой, теперь на треть: грибы утряслись, слежались, и выглядели весьма непривлекательно. Может, не тех набрал?
Он не любил грибы. Ни собирать, ни есть. И нынче отправился на тихую охоту из-за тёщи. Достала своим нытьём!
— Что за мужик… и день и ночь торчит над своей писаниной, от коей ни копья прибыли… Другие мужики уж и грибами запаслись, и ягод по три ведра собрали… Никудышный, одно слово… И жена подпевала:
— А и, правда, что, так весь отпуск и просидишь за столом? Никуда твоя рукопись не денется… Сходил бы за грибками, пробзделся… И он взорвался:
— Чёрт с вами! Будут вам грибы-ягоды! Хоть обожритесь!
И вот он второй час пытается выбраться из леса. И клянёт себя последними словами. Кретин! Что хотел доказать? Кому? Этим безмозглым бабам? Им плевать на твоё творчество… на твои душевные муки! Им бы нажраться, да завалиться на диван, уставясь в ящик, где очередное мыло пенится пузырями… Доказывать им, всё равно, что метать бисер перед свиньями… Он вскочил, отшвырнул истлевшую до самого фильтра сигарету, с ненавистью глянул на корзину.
— А, зарасти оно всё дерьмом! — выкрикнул, с силой пнув корзину. Со зловещим потрескиванием та понеслась по траве, разбрызгивая грибные шляпки.
Он шёл, всё больше закипая. Увесистая палка в руке хлестала налево и направо, обрубая ветви, ломая молодняк.
— Всё, хватит! Устал! Завтра же уйду из этого дурдома! Соберу, свой тощий скарб — и уйду! Кто я в семье? Ни муж, ни отец… одна видимость… К кошке лучше относятся! Когда им нужно, вспоминают, что есть муж, есть папка… А когда мне нужно? Кукиш! Ты, чё, дядя, совсем оборзел?!
Лес внезапно расступился, отпрянул в стороны. Роскошная опушка, а за ней… шум воды. Не чудный детский лепет Алёски, а недобрый жёсткий говор горной реки.
Слева, справа и позади крепостной стеной стоял лес. И небо ясное, и солнце излишне ласково греет, а лес… мрачен и враждебен. Почему? Обиделся за грибы? Мол, я тебе от всей души угощенье, а ты плюнул в него… Убирайся, пошёл прочь?
Он глянул вперёд. Там, где обрывалась опушка, точно тёща за стенкой, бубнила река.
Опираясь о палку, он оторвал от земли ватные ноги. Шёл, а внутри всё сжималось, а сквозь щели сочился страх и безумно бился в черепной коробке. Тот, давний страх, из детских лет… Трижды тонул. С тех пор даже в ванне не мылся… Опушка кончилась. Далее крутой обрыв. А внизу широкая — метров тридцать — река. Вода мутная, быстрая… Сзади послышались странные звуки. Он с трудом повернул голову, глянул через плечо. В голове, рядом со страхом, затрепетало, как тряпка на ветру: Я тронулся! Вольтанулся. У меня поехала крыша. Здравствуй, глюк!
От леса, полудугой, сминая траву, двигались… младенцы. Голенькие, бледно-синенькие, они трепыхали ручонками, разноголосо гомонили, пуская пузыри. От животиков тянулись пуповины, о которые иные спотыкались и падали.
Его всего передёрнуло. Исчезла скованность, и он развернулся, выставив вперёд палку.
Младенцы приближались. Они были примерно одного роста, полметра, плюс-минус пара сантиметров. Мальчики и девочки. Большеглазые и с глазками-щёлочками. Скуластые и округлые лица, различной формы носики.
Он зажмурился, потряс головой, продавил сквозь сухие губы:
— Сгинь!
Открыл глаза. Младенцы замерли в двух метрах от него. Их было много, около полусотни. Уставились своими мордашками, шмыгая забитыми соплями носиками.
Он судорожно сглотнул колючий ком, взмахнув палкой, крикнул, с надеждой, что наваждение исчезнет:
— Кыш!
Младенцы оживились, загукали, вытянув ручонки, двинулись.
Он истерично заколотил палкой по траве.
— Вас нет! Это глюк! Пошли вон! Кыш! Сгиньте!
С десяток пуповин захлестнулись на палке, дёрнули. Он упал на колени, ткнулся лицом в траву, но тут же вскинулся.
Младенцы плотным полукольцом обступили его. Сквозь гуканье и лопанье пузырей, он отчётливо услышал:
— Па-па… па-па… па-па… Полукольцо сжималось.
И вдруг он отметил, что лица у младенцев изменились. Они словно маски одели. И все сплошь девичьи, женские. До боли знакомые… Вот эти два пацана с лицом его первой жены… А эти девчушки-двойняшки… Галочка, школьная любовь… Этот малыш… кажется, Вера, из параллельного десятого класса… Эта девочка… училка английского… Эта…
Перекурить — и в путь. День к вечеру катится.
Успокаиваться не получалось. Мешала духота — пить хотелось. Нервировали комары и мошки. Раздражала корзина с грибами. Поначалу полная, с горкой, теперь на треть: грибы утряслись, слежались, и выглядели весьма непривлекательно. Может, не тех набрал?
Он не любил грибы. Ни собирать, ни есть. И нынче отправился на тихую охоту из-за тёщи. Достала своим нытьём!
— Что за мужик… и день и ночь торчит над своей писаниной, от коей ни копья прибыли… Другие мужики уж и грибами запаслись, и ягод по три ведра собрали… Никудышный, одно слово… И жена подпевала:
— А и, правда, что, так весь отпуск и просидишь за столом? Никуда твоя рукопись не денется… Сходил бы за грибками, пробзделся… И он взорвался:
— Чёрт с вами! Будут вам грибы-ягоды! Хоть обожритесь!
И вот он второй час пытается выбраться из леса. И клянёт себя последними словами. Кретин! Что хотел доказать? Кому? Этим безмозглым бабам? Им плевать на твоё творчество… на твои душевные муки! Им бы нажраться, да завалиться на диван, уставясь в ящик, где очередное мыло пенится пузырями… Доказывать им, всё равно, что метать бисер перед свиньями… Он вскочил, отшвырнул истлевшую до самого фильтра сигарету, с ненавистью глянул на корзину.
— А, зарасти оно всё дерьмом! — выкрикнул, с силой пнув корзину. Со зловещим потрескиванием та понеслась по траве, разбрызгивая грибные шляпки.
Он шёл, всё больше закипая. Увесистая палка в руке хлестала налево и направо, обрубая ветви, ломая молодняк.
— Всё, хватит! Устал! Завтра же уйду из этого дурдома! Соберу, свой тощий скарб — и уйду! Кто я в семье? Ни муж, ни отец… одна видимость… К кошке лучше относятся! Когда им нужно, вспоминают, что есть муж, есть папка… А когда мне нужно? Кукиш! Ты, чё, дядя, совсем оборзел?!
Лес внезапно расступился, отпрянул в стороны. Роскошная опушка, а за ней… шум воды. Не чудный детский лепет Алёски, а недобрый жёсткий говор горной реки.
Слева, справа и позади крепостной стеной стоял лес. И небо ясное, и солнце излишне ласково греет, а лес… мрачен и враждебен. Почему? Обиделся за грибы? Мол, я тебе от всей души угощенье, а ты плюнул в него… Убирайся, пошёл прочь?
Он глянул вперёд. Там, где обрывалась опушка, точно тёща за стенкой, бубнила река.
Опираясь о палку, он оторвал от земли ватные ноги. Шёл, а внутри всё сжималось, а сквозь щели сочился страх и безумно бился в черепной коробке. Тот, давний страх, из детских лет… Трижды тонул. С тех пор даже в ванне не мылся… Опушка кончилась. Далее крутой обрыв. А внизу широкая — метров тридцать — река. Вода мутная, быстрая… Сзади послышались странные звуки. Он с трудом повернул голову, глянул через плечо. В голове, рядом со страхом, затрепетало, как тряпка на ветру: Я тронулся! Вольтанулся. У меня поехала крыша. Здравствуй, глюк!
От леса, полудугой, сминая траву, двигались… младенцы. Голенькие, бледно-синенькие, они трепыхали ручонками, разноголосо гомонили, пуская пузыри. От животиков тянулись пуповины, о которые иные спотыкались и падали.
Его всего передёрнуло. Исчезла скованность, и он развернулся, выставив вперёд палку.
Младенцы приближались. Они были примерно одного роста, полметра, плюс-минус пара сантиметров. Мальчики и девочки. Большеглазые и с глазками-щёлочками. Скуластые и округлые лица, различной формы носики.
Он зажмурился, потряс головой, продавил сквозь сухие губы:
— Сгинь!
Открыл глаза. Младенцы замерли в двух метрах от него. Их было много, около полусотни. Уставились своими мордашками, шмыгая забитыми соплями носиками.
Он судорожно сглотнул колючий ком, взмахнув палкой, крикнул, с надеждой, что наваждение исчезнет:
— Кыш!
Младенцы оживились, загукали, вытянув ручонки, двинулись.
Он истерично заколотил палкой по траве.
— Вас нет! Это глюк! Пошли вон! Кыш! Сгиньте!
С десяток пуповин захлестнулись на палке, дёрнули. Он упал на колени, ткнулся лицом в траву, но тут же вскинулся.
Младенцы плотным полукольцом обступили его. Сквозь гуканье и лопанье пузырей, он отчётливо услышал:
— Па-па… па-па… па-па… Полукольцо сжималось.
И вдруг он отметил, что лица у младенцев изменились. Они словно маски одели. И все сплошь девичьи, женские. До боли знакомые… Вот эти два пацана с лицом его первой жены… А эти девчушки-двойняшки… Галочка, школьная любовь… Этот малыш… кажется, Вера, из параллельного десятого класса… Эта девочка… училка английского… Эта…
Страница 1 из 2
