Дед по имени смерть

— Когда это закончится, шеф? — тихо спросил Манкин.

Щелкнула зажигалка.

— Когда Новый Год пройдет, — Клаус затянулся.

— Когда пройдет этот гребаный Новый Год, а дед уберется к себе в преисподнюю. Только тогда, сержант. А до тех пор нам остается лишь бегать по его следам и собирать трупы.

Манкин поежился.

Елка стояла на небольшой площадке перед школой, обтрепанная жердина метров пять в высоту, почти лысая. Детские головы висели на ветках, раскачиваясь и роняя на землю кровавые капли. Головы подростков — на нижних ветках, головы первоклассников — на верхних. Обезглавленные тела лежали вокруг елки, образуя правильный круг, словно в хороводе.

— Сколько в школе учеников… было? — спросил Клаус.

— Тридцать пять. Все здесь лежат.

— Как всегда. Ни одного на развод не оставляет. Уже пятая школа за неделю. Так мы все скоро вымрем.

— Страшный дедушка, — Манкин закрыл школьный журнал, поставил маркером жирный крест на обложке и подошел к костру. Потом долго смотрел, как пламя пожирает страницы.

Из-за тяжелых туч выглянула щербатая луна, осветив изуродованные стены школы и притулившиеся около нее сараи.

— Шеф, а правда, что год назад дед только в три школы наведался?

— Правда. А два года назад — вообще в одну. Счастливое было время. Говорят, у него аппетиты растут.

— Он же детей не жрет, — удивился Манкин.

— Он их мучает. Страданиями питается. Такой вот уникум.

Клаус выбросил окурок.

— Ладно. Чего титьки мять. Я пойду доложусь мэру. А ты вызывай машину с мясокомбината. Пусть тела заберут. Головы оставь висеть. Украшение все-таки. Какой-никакой, а праздник.

Клаус пошел к ожидающей его машине. По пути обернулся:

— Да, чуть не забыл. Школу снести. Чтоб утром камня на камне не осталось.

— Знаю, шеф. Как всегда вобщем.

— Ага, как всегда.

Клаус с трудом забрался в автомобиль, кинул шапку на заднее сидение, посидел немного, отогревая пальцы дыханием. Потом меделнно тронулся к городской ратуше.

Снег валил уже хлопьями, скрывая дома в крутящемся месиве. По пути попался раздолбанный фургон с надписью «Мясокомбинат». Притормозил дребезжа, из кабины высунулся Панченко, как всегда пьяный и веселый:

— Клаус! Опять нам дед сырье подбросил?

Клаус медленно проехал мимо фургона, не останавливаясь и не отвечая, только неопределенно махнул рукой в сторону школы.

— Че с ними делать-то? — крикнул вдогонку Панченко.

— Консервы снова крутить? Весь склад мороженной человечиной завален.

«Мне бы твои проблемы» — подумал Клаус. Не любил он этого раздолбая.

Город был большой. Рассказывали, что когда-то в нем жили несколько миллионов человек. Сейчас оставалось чуть больше десяти тысяч, основная часть из которых ютилась в коммуналках центральных кварталов. На улицы уже несколько месяцев почти никто без особой надобности не вылезал. Многие дома были завалены снегом по самые крыши. К подъездам тех, где еще жили, вели узкие протоптанные тропинки. Кое-где слабо светились завешанные изнутри одеялами окна.

Деда он увидел как только вывернул на проспект Победы.

Тусклые фонари освещали сгорбленную двухметровую фигуру в красном полушубке и с огромным мешком цвета хаки за спиной.

Клаус остановил машину в десяти метрах от деда и вышел, предварительно выудив из-под сиденья «калашников». Дед ехидно глядел на него, почесывая густую белую бороду, и что-то жевал.

Клаус не целясь выпустил в деда очередь. Сухой треск отразился от ближайших домов и затух в белом снегопаде. Дед повел плечами, стряхивая засевшие в полушубке пули. Клаус подошел ближе и снова нажал на крюк, отстраненно наблюдая как пули отскакивают от румяной ехидной физиономии.

— И не надоело тебе, милок? — поинтересовался дедушка скрипучим голосом.

— Сколько раз ужо… — Не надоело, старый. Работа у меня такая.

Клаус вернулся к машине, открыл багажник и достал тяжелую трубу базуки. Взвалил на плечо, опустившись на колено. Отработанным за несколько лет движением проверил механизм спуска. Нажал на гашетку. Огненный шар вспух рядом с дедом, на мгновение закрыв его пламенем. На дорогу рухнул телеграфный столб, в соседнем доме повылетали стекла. Когда пожар утих и снова стал виден валивший с темного неба снег, дед встал и отряхнулся.

— Прям традиция у тя какая-то, милай. Пулять в бедного старика из пушек, прости господи.

— Ага, традиция. Ты мне лучше скажи, когда нас в покое оставишь?

Дед потешно скривился, поправил сползший набок картонный нос и почесал бороду.

— Как когда? Ужель не помнишь? Ишо несколько деньков — и свалю на покой. До следующего года.

— Пять школ, старик. Пять. Ты скоро весь город без детей оставишь.

— Значицца, судьба у вас такая, милай.