Близнецы

— Любезный, — продолжал гость, — спустя два года я снова у вас и по тому же вопросу, но теперь, как видите, — говоривший потряс в воздухе тетрадью, — имеются некоторые свидетельства, вами же лично зафиксированные. Хи-хи, так сказать, со слов очевидца… — Не понимаю… — Ну-ну, полно, товарищ Скрыжников. Почерк весьма красноречиво говорит о вашем соучастии и понимании. Вы знаете, что я потребую от вас. Вы знаете, что пойдёте со мной.

Михаил вскочил и сделал неопределённый, но активный, жест рукой, словно пытаясь схватить за горло давно ускользающую очевидность.

— Нет! — с чувством воскликнул он, даже слишком громко, так, что гость отпрянул назад.

— Нет, вы должны понимать, что человеку быть позволительно человеком и совершать подлости человеческого рода, но это существо (именно так, существо!) не имеет полномочия утверждать о себе, как о человеке, и тем более, претендовать на чувства, свойственные душе. У Него не имеется души… — Успокойтесь, прошу Вас, Михаил Павлович! — говоривший напряжённо следил, как Скрыжников нервно сжимает и разжимает кулаки в воздухе, порываясь сказать что-то ещё более непонятное и неоспоримо-высокое.

— Сядьте!

Последнее слово подействовало даже сверх меры: Михаил сел, но как-то неожиданно резко, и на его лице проступило тревожное ожидание.

— Всё весьма удивительно, тем более для сегодняшнего мира. Быть скептиком выгоднее и спокойнее. Куда спокойнее, товарищ Скрыжников! Но мне зачем-то пришлось расследовать Ваше дело, и, в какой-то момент, я готов был поклясться, что схожу с ума. Да вы и сами понимаете… я думаю. Зацепить мотивы ваших действий не трудно, но поверить в существование подобных мотивов! Как вы объясните… — Вы верите? — неожиданно, даже для себя, перебил следователя Михаил.

— Не могу утверждать, что верю окончательно, но не отрицаю возможности подобного случая. Наверняка в мире припасены объяснения для всяких случаев, даже таких. Меня интересуют подробности. Видите ли, Ваша тетрадь слишком спутанно повествует… Кхм, о Нём. Хотя до сих пор я колеблюсь: быть может, Вашим делом стоит заняться психиатру, а не полиции? Юридические лица не настолько компетентны в вопросах расстройств души, хотя повидали немало противоречивого и жуткого… — Однако Вы здесь… — Вот именно! Удивительно, но я… Я хочу разобраться! Всё ещё хочу разобраться! Теперь я по уши влип в это дело и не могу думать и жить, как мог делать это ранее — спокойно и механически. Мир рухнул. По крайней мере, мой мир! Вы улыбаетесь?

— Нет, скорее задыхаюсь. Возможно, у меня случится истерика, и я держусь, чтобы не допустить этого. Вы не можете просить меня снова возвращаться… туда. Будет лучше, если Вы упечёте меня к душевнобольным или убийцам, теперь неважно! Все пути равно безразличны для меня! Для меня всё кончено! Не мучайте — моё последнее желание! Теперь, когда Вы догадались и отследили, и чувствуете, где тупик всей нашей жизни, — Скрыжников неожиданно рассмеялся тем жутким, взвизгивающим смехом, какой выглядит ненормальным, но вдруг оправился и серьёзно поглядел на следователя, и сообщил совершенно здраво:

— Мне Вас жаль, Эдуард!

— Жаль? Меня? — гость попытался взглянуть иронично, но смятение клокотало во всём его существе.

Однако объяснения не последовало. Нависло назойливое молчание — назойливым сделало его жужжание мух и душное нетерпение. Михаил, казалось, впал в безвылазную задумчивость и угрюмость, но после долгой минуты отрешённости, продекламировал:

— Император с профилем орлиным, С чёрною курчавой бородой, О, каким бы стал ты властелином, Если б не был ты самим собой!

— Это…?

— Да, Николай Гумилёв… А Вы знаете, что поэты ближе всего к Правде. Более того: они медиумы правды, посредники, связующие нас с тем, что, может быть, опаснее смерти! Касаясь их, мы, может быть, открываем безвозвратные двери и погружаемся в бездны своих запертых тайников! Ведь их открывать не стоило! Не стоило, Вы понимаете? Нет, Вы не понимаете, но напрягаете все свои скудные усилия, чтобы разобрать, к чему веду я. Ждёте разъяснений. Ждёте конкретностей, самых обычайных обычностей. Но вразумительных и простых вещей не существует, как бы того не желал весь Ваш односторонний, скептический ум! Что делаете Вы в этой, пропахшей сумасшествием, спальне? Что Вы хотите от меня? Я уверен, что Ваш диагноз не так оптимистичен, как Вы старательно выставляете. Но Вы, как хищник, ждёте любой оплошности жертвы, которая станет сигналом уничтожить её! Я давно перестал верить в сострадание… Вы жалеете не меня, но того, что в Вашей логической цепочке недостаёт очевидностей. Вы не знаете поражения и любите ясность, самую банальную отчётливость во всяком деле и поступке. Вы робот, даже имея душу… — Мне, в самом деле, сложно разобрать, к чему Вы клоните. При всём уважении к Вашему положению в учёной среде (насколько мне известно, вы ведёте исследования в области метафизики и, ещё более мне не понятных, областях) прошу, Михаил Павлович, дайте определённый отчёт всего произошедшего.