Самой естественной мыслью для него оказалось, что всё происходящее не что иное, как сон. Однако слишком реально выглядела спальня, и все чувства были чрезвычайно настоящими (тем более после вчерашней перепалки по-прежнему неистово болела нога, так и пульсировала мучением).
Добавить в моё избранное
39 мин, 34 сек 18690
Я не настолько развит в литературных изысках и проблемах «безвозвратных дверей», но действительно имею шанс Вам помочь. Преступление, совершённое Вами, нестандартно и чрезвычайно странно. Смею уверить, современным законодательством не установлено наказание за убийство… кхм… подобных существ. Быть может, Вы называете меня «роботом» — как вам угодно! — но от правосудия отступать не в моих правилах. Вы должны сотрудничать. Вопрос справедливости!
Скрыжников видимо задумал протестовать; он был настроен развить диспут, но последние слова следователя подействовали ошеломляюще. Конечно, Эдуард сам не ожидал столь высокопарного выкрика, но в тот момент порыв был отчаянно-сильным и звучал искренне.
— Я… пойду.
— Выдавил наконец-то Михаил и недоверчиво ощупал больную ногу, точно всё ещё пытался проснуться где-нибудь в самом беззаботном Начале, когда ещё существовал выбор и намечалось счастье неведения.
Становилось больно и страшно от каждой новой вспышки молнии. В огромной палате звучало сердце, настолько громко стучало это сердце, что, казалось, ему суждено лопнуть, разорваться, умереть в агонии страха.
— Мама! — но голос срывался.
В какой-то момент палата светлела, полурастворялась и слышался голос матери:
— Я здесь, родной, я здесь… — она стискивала руку ребёнка, борющегося с болезнью, и повторяла, — всё пройдёт, пройдёт, я здесь… И прошло, но с неожиданной развязкой. Все, возможно, и рассмотрели необычайность в случившемся, но по человеческому обыкновению бросились забывать и молчать. Миша выздоровел. Врачи уверяли, что мальчик легко отделался, болезнь обхитрить на такой стадии невозможно и несколько раз обескураженно заявили «чудесное исцеление». Отец благодарил доктора, судьбу, Бога поочерёдно, судорожно глотая слова и сильно переживая. А мать слегла на следующий день и умерла, хотя, каждый мог поклясться, накануне она была совершенно здорова и обнадёжена повторным спасением сына. Как выяснилось, у семьи Скрыжниковых пять лет назад должны были появиться на свет два сына. Но роды оказались тяжёлыми, и возможно было сохранить жизнь только одному ребёнку… только Михаилу.
— Копайте! — повторил следователь. Его глаза мистически отблёскивали и жадно сверлили землю, точно сейчас оттуда выползут чудовища и утвердят существование запредельного. Скрыжников вздрогнул.
— Затея пустая. Он будет выглядеть совершенно, как человек. Я не могу… — Дайте сюда! — Эдуард раздражённо схватился за лопату и принялся расчищать спутанную траву. Михаил вцепился в локоть следователя и сердито встряхнул:
— Не стоит… два года… — Отойдите! — почти зарычал Эдуард, но потом спохватился и добавил со старательной мягкостью, — Я понимаю Ваши чувства, но Вы обязаны переменить Ваш настрой. Мы обсуждали, и теперь мне необходимы доказательства… Это решено, Миша, — добавил он даже с некоторой теплотой в голосе.
— Тогда… я сам. Пожалуй, сам.
Земля словно протестовала: была плотной и тяжело давалась. Ветер ворчал и суетился поблизости, осыпая остервенелой моросью. Глухо и мёртво, словно каменные изваяния, темнели ели. Михаил бормотал что-то неразборчивое и дикое, цитировал странные и древние обороты. Его голос дрожал и сливался со скрипом лопаты и шорохами вечера, создавая совершенно неприятное для слуха звучание. Земля медленно разжимала яму под лопатой, как скверную улыбку. Эдуард напряжённо курил, не сдвигаясь с места, не отводя взгляда и, кажется, не думал, только — ждал.
— Дальше я, Вы устали — вынырнул из оцепенения следователь и как-то неестественно двинулся к открывающейся могиле, — Чёрт возьми! Слышите, хватит?
Эдуард приблизился к зияющему краю и зажёг фонарь.
— Вы будете светить, а я покончу с этой раскопкой. Мы слишком долго петляли, разыскивая место. Надеюсь, Вы не ошиблись и не выдумали дурачить меня?
— Нет, — отозвался Скрыжников, выбираясь из ямы и тяжело дыша, — покончимте.
— Что Вы бормотали? Странная привычка!
— Если бы я помнил! Всё нервы! Я стараюсь не молчать. У меня большой страх тишины, точно бы она может затянуться навечно и раздавить меня, как мышь… — Боже мой! — вдруг воскликнул Эдуард, — посвятите сюда, здесь лицо… Оно… Не может быть!
— Какие крохотные, почти прозрачные! — Миша осторожно вложил свой палец в ладонь младенца — О, у него рефлексы! Смотри, он изучает меня!
Ольга улыбнулась:
— Мне приятно, что ты пришёл. После смерти отца, ты стал совершенным затворником… — Он снова взялся за работу, — вставил Макс и подмигнул Скрыжникову.
— Я всегда говорил, что у тебя талант, приятель, большой талант общения с аудиторией. Ольга, а как он читал Мандельштама! Мы сидели, как пупырчатые осьминоги, в мурашках и пучили глаза друг на друга! Дружочек, — он снова обернулся к Мише, — ты правильно сделал, что после института не стал растрачиваться на бессмыслицу, как я, а пошёл по пути призвания — преподавать!
Скрыжников видимо задумал протестовать; он был настроен развить диспут, но последние слова следователя подействовали ошеломляюще. Конечно, Эдуард сам не ожидал столь высокопарного выкрика, но в тот момент порыв был отчаянно-сильным и звучал искренне.
— Я… пойду.
— Выдавил наконец-то Михаил и недоверчиво ощупал больную ногу, точно всё ещё пытался проснуться где-нибудь в самом беззаботном Начале, когда ещё существовал выбор и намечалось счастье неведения.
Становилось больно и страшно от каждой новой вспышки молнии. В огромной палате звучало сердце, настолько громко стучало это сердце, что, казалось, ему суждено лопнуть, разорваться, умереть в агонии страха.
— Мама! — но голос срывался.
В какой-то момент палата светлела, полурастворялась и слышался голос матери:
— Я здесь, родной, я здесь… — она стискивала руку ребёнка, борющегося с болезнью, и повторяла, — всё пройдёт, пройдёт, я здесь… И прошло, но с неожиданной развязкой. Все, возможно, и рассмотрели необычайность в случившемся, но по человеческому обыкновению бросились забывать и молчать. Миша выздоровел. Врачи уверяли, что мальчик легко отделался, болезнь обхитрить на такой стадии невозможно и несколько раз обескураженно заявили «чудесное исцеление». Отец благодарил доктора, судьбу, Бога поочерёдно, судорожно глотая слова и сильно переживая. А мать слегла на следующий день и умерла, хотя, каждый мог поклясться, накануне она была совершенно здорова и обнадёжена повторным спасением сына. Как выяснилось, у семьи Скрыжниковых пять лет назад должны были появиться на свет два сына. Но роды оказались тяжёлыми, и возможно было сохранить жизнь только одному ребёнку… только Михаилу.
— Копайте! — повторил следователь. Его глаза мистически отблёскивали и жадно сверлили землю, точно сейчас оттуда выползут чудовища и утвердят существование запредельного. Скрыжников вздрогнул.
— Затея пустая. Он будет выглядеть совершенно, как человек. Я не могу… — Дайте сюда! — Эдуард раздражённо схватился за лопату и принялся расчищать спутанную траву. Михаил вцепился в локоть следователя и сердито встряхнул:
— Не стоит… два года… — Отойдите! — почти зарычал Эдуард, но потом спохватился и добавил со старательной мягкостью, — Я понимаю Ваши чувства, но Вы обязаны переменить Ваш настрой. Мы обсуждали, и теперь мне необходимы доказательства… Это решено, Миша, — добавил он даже с некоторой теплотой в голосе.
— Тогда… я сам. Пожалуй, сам.
Земля словно протестовала: была плотной и тяжело давалась. Ветер ворчал и суетился поблизости, осыпая остервенелой моросью. Глухо и мёртво, словно каменные изваяния, темнели ели. Михаил бормотал что-то неразборчивое и дикое, цитировал странные и древние обороты. Его голос дрожал и сливался со скрипом лопаты и шорохами вечера, создавая совершенно неприятное для слуха звучание. Земля медленно разжимала яму под лопатой, как скверную улыбку. Эдуард напряжённо курил, не сдвигаясь с места, не отводя взгляда и, кажется, не думал, только — ждал.
— Дальше я, Вы устали — вынырнул из оцепенения следователь и как-то неестественно двинулся к открывающейся могиле, — Чёрт возьми! Слышите, хватит?
Эдуард приблизился к зияющему краю и зажёг фонарь.
— Вы будете светить, а я покончу с этой раскопкой. Мы слишком долго петляли, разыскивая место. Надеюсь, Вы не ошиблись и не выдумали дурачить меня?
— Нет, — отозвался Скрыжников, выбираясь из ямы и тяжело дыша, — покончимте.
— Что Вы бормотали? Странная привычка!
— Если бы я помнил! Всё нервы! Я стараюсь не молчать. У меня большой страх тишины, точно бы она может затянуться навечно и раздавить меня, как мышь… — Боже мой! — вдруг воскликнул Эдуард, — посвятите сюда, здесь лицо… Оно… Не может быть!
— Какие крохотные, почти прозрачные! — Миша осторожно вложил свой палец в ладонь младенца — О, у него рефлексы! Смотри, он изучает меня!
Ольга улыбнулась:
— Мне приятно, что ты пришёл. После смерти отца, ты стал совершенным затворником… — Он снова взялся за работу, — вставил Макс и подмигнул Скрыжникову.
— Я всегда говорил, что у тебя талант, приятель, большой талант общения с аудиторией. Ольга, а как он читал Мандельштама! Мы сидели, как пупырчатые осьминоги, в мурашках и пучили глаза друг на друга! Дружочек, — он снова обернулся к Мише, — ты правильно сделал, что после института не стал растрачиваться на бессмыслицу, как я, а пошёл по пути призвания — преподавать!
Страница 2 из 12
