Близнецы

Ха-ха!

— Кого?

— Исупову Танечку, Мишка! Исупову! — В голосе Максима звучало ликование, словно он говорил о вещах, которые непременно имеют вселенское значение для Михаила.

— Помню, — оживился Скрыжников, наконец, выбираясь из клокочущей ловушки неопределённостей, которые так и царапались, так и рвали изрядно утомлённый рассудок.

— Она здесь, в городке, я её видел вчера, — затараторил Скопов, — Её не узнать! Прямо-таки, пышная дама! А была тростиночка и мямличка, ха-ха. Она, не поверишь, пилот! Вот! Наша Таня обворожила стального великана, пока мы тут прохлаждаемся на земле! Я в совершеннейшем восторге! Ох, как она хороша, Мишка! Предложила собраться всем вместе, именно такое состряпать собрание, как раньше, в студенческие годы, чтобы обязательно Ты, я, она, Антон и… вот Ольгу теперь вряд ли мы вытянем из круговерти пелёнок, как думаешь, а?

— Замечательно бы… — Мишка, — Максим вдруг заговорил серьёзно, — обещай, что будешь в назначенное время у меня.

— Макс, — начал было Скрыжников.

— Послушай, дружище! Дела крепко схватили нас и, того гляди, удушат. Мы до отказа напичканы мелкими, ненужными переживаниями, как копилки с монетками, которым уже и названия нет, и цена выдохлась. Пора встряхнуться, пора душе показать выход. Кто, если не друзья, напоминают нам, что у нас есть душа… — У меня нет особенных причин, просто… — Я знаю, — Максим подумал, что нужно беречь друга от любых излияний о смерти Павла Денисовича. Тем более Миша может снова удариться в самобичевание и упрекать себя в гибели близких.

— Мне случилось наблюдать нечто такое, что теперь необходимо записать… обдуманно и кропотливо. У меня образовалось много работы. Кроме учительства.

— Мысль подобна болезни, — не выдержал Скопов, — и может истощить человека. Стоит осторожно тратить запасы душевной энергии, и находить время для отдыха и расслабления.

— Я приду.

— Точно?

— Обязательно.

— Тогда до субботы?

— Да.

Максим отсоединился, и Скрыжников остался один, в глубоком замешательстве. Он никак не мог собрать расползавшиеся чувства, и начал ходить по комнате, затем остановился над диваном и заговорил. Стороннему наблюдателю показалось бы, что Михаил объясняется с подушкой, так внимательно он глядел на неё, но, на самом деле, юноша ничего не видел перед собой, только бормотал диковинные слова. Что-то вроде: «Непременно, как младенец. Я наблюдал в доме Ольги, как малыш копирует эмоции, как пытается перенимать состояния чужих лиц. Прежде, чем стать взрослым, он пройдёт большой путь подражания, и воспроизводимость будет повышаться по мере накопления опыта и сил. Значит… Оно теперь в ускорившемся темпе перенимает мои черты, оно становится человекоподобным… Что же это? Неужели моё желание, моя фантазия, мысль как некая энергия, способная воплотиться в вещество, сделаться осязаемой, обнаружимой для человеческого глаза. Но что подтолкнуло данную энергию, что стало катализатором?» — Но как? — уже вслух воскликнул Скрыжников и опустился на диван. Он попытался расслабиться и прикрыл глаза. Всё кружилось и плыло, всё теперь поглощало чёрное и мягкое облако, как дыхание других измерений, сквозь которое проникал знакомый голос, его же собственный.

— Папа! Там было так хорошо! У нас были конкурсы и выставка, а потом концерт! Там были ребята со всей области и даже из других городов, разного возраста — большие и маленькие, — и все приехали на творческий карнавал с картинами, стихами… Там был корабль… на выставке… — Мишка, ты у меня завоеватель! — Отец был удивительно тёплым человеком. От него исходило доброе спокойствие, и глаза оставались неизменно чуткими, — Первое место! Дружочек, у тебя хорошие способности!

— Всем понравился мой водевиль о зайчике, — весело жмурился мальчик и дул на ложку с супом, — Пап, я буду как мама… учителем литературы.

Павел грустно улыбался сыну.

— Да, ты похож на неё. Лида очень целеустремлена, — отец всегда говорил о жене в настоящем времени. Он упорно не верил в смерть, и воспринимал её «уход» как некий сон, который рано или поздно оборвётся, который никогда не бывает«насовсем».

Мишка смотрел на папу и с горечью замечал большие тёмные пятна на руках, которые от непрерывной работы с машиной уже не отмываются, усталое, осунувшееся лицо и рано поседевшие волосы. В крохотном сердце появлялось чувство слишком горячее, слишком щемящее, чтобы можно было усидеть, и мальчик вскакивал со стула, бежал обвить Павла ручками и, задыхаясь, шептал: «Я люблю тебя, папочка, хороший»… Миша чувствовал, как тёплая рука отца опускается ему на голову и гладит, тогда волнение проходило, тогда становилось тихо и счастливо.

Обычно после ужина Павел Денисович помогал сыну расправлять диван, но в этот вечер предложил лечь так, не раскладываясь.

— А где будет спать Тёма? Нужно разложить, пап.