Утро как всегда (очень мило с его сторону) обещало хороший день. Внизу еще не проснувшиеся люди торопились по своим делам, оживляя своими мыслями стены и дороги старого города. Города, которому, как им казалось, до них нет никакого дела…
Добавить в моё избранное
7 мин, 21 сек 12314
Старый писатель (и вовсе он был не старый, просто ему нравилось так о себе думать) сидел в глубоком кресле у стены, и смотрел на вошедшего Соера, с плохо прикрытым показной бравадой ужасом. И надеждой. Соер присел на корточки около кресла так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с глазами человека.
Да? И зачем я тебе понадобился человек? Ты так отчаянно звал, но физическая боль не терзает тебя, и душевная тоже, а то бы ты уже нашел способ обойтись и без моего прихода. Объясни мне и я попробую понять. Зачем?
На одну секунду Соер коснулся его сознания, его души, дотронулся ледяными пальцами до сердца, заставив его замереть, но потом отпустил и отступил в тень. Но и этого мгновения невидимого человеческого глазу хватило для того, чтобы взгляд стал мертвым от ужаса, а дыхание и тихим и сиплым.
Ты, ты, не должен спрашивать. Я думал ты просто придешь и … Слова, слова всегда приходившие на помощь писателю в этот раз разбежались в разные стороны и испуганно вспыхивали в дальних уголках мозга.
«Я слушаю»: холодно напомнил Соер, все еще продолжая смотреть писателю в глаза, просто смотреть, но и этого было достаточно липкому вездесущему ужасу. Ужасу перед смертью. Ужасу, что заставляет нас просыпаться в ночи от громкого стука собственно сердца, страху, перед хрупкостью, всего, жизни, мира. Он рождается глубоко под сердцем, крепкими нитями он стягивает запястья, ноги, и вот ты уже не можешь пошевельнуться, тело выгибается дугой, так кажется, на самом деле ты просто лежишь, немой крик рвется наружу, но, увы, эту способность тоже забирает страх. Все это за краткий миг пережил наш писатель. Но встряхнув головой он заставил себя успокоиться и посмотреть в глаза, Соеру, своему самому сильному страху и, почему-то, до недавнего момента самому желанному гостю.
Знаешь, я больше не могу писать. Я написал больше сорока книг, а теперь лист белой бумаги стал моим самым страшным кошмаром, у меня даже туалетная бумага разноцветная, чтобы не напоминать. Вон там мои книги, там моя жизнь. Оказалось, что только там она и есть. Я жил там, там была семья, друзья, приключения, я путешествовал, мечтал, любил, у меня были дети. И я думал, что так и есть. А сейчас, когда я потерял эту способность, то я потерял и путь туда, значит, умер, умер там, а что меня держит здесь? Здесь, лишь призрачном отражении того, моего мира.
«Людям свойственно разукрашивать свои слова неуместным пафосом. А может, ты просто нашел новый мир для себя?»: подумал Соер, поморщившись, словно прожевал кусок лимона.
Подойдя к окну и отдернув занавески Соер, повернулся к писателю, ожидающему его решения с покорной обреченностью, но уже без страха и напускной бравады-желания умереть, видимо он уже понял свою ошибку.
Ты когда — нибудь бывал в Риме? Там живет мальчик, он недавно попал в аварию, и сильные боли скручивают его тело по ночам, но он никогда не зовет меня. Он прогоняет боль мыслями о том, что завтра он как всегда проснется, и мама вынесет его кресло в сад, где он до обеда будет читать, читать как это не странно твои книги. А вон там, в окне соседнего дома, видишь, плачет девочка? Она закапала страницы новой маминой книжки чаем и та отругала ее, о чем, кстати, сама уже жалеет. Неужели тебе так скучно? Или ты потерял способность видеть? Ты хочешь отказаться от кофе по вечерам, пеших прогулок по улицам тех городов и стран, которых ты никогда воочию не видел, но о которых много писал, запахов, ощущений, несказанных слов, и прочих столь необходимых мелочей, просто потому что тебе понадобилась хорошая встряска и ты, как и полагается писателю написал свою смерть? Знаешь сколько людей действительно призывают смерть в надежде избавиться от жизни и не находят ее потому что надежда еще есть? Знаешь?
Он обернулся и посмотрел в сторону человека. Писатель беззвучно плакал, закрыв лицо руками, стараясь слезами смыть стыд со своего сердца. Стыд за эту слабость. Слабость, что привела в его дом Соера.
Так я и думал.
Соер вышел из комнаты. Он ничего не сказал больше, да и не нужно было. Жизнь уже вернулась в этот дом. Лишь спустившись в гостиную, Соер подошел к камину, и, протянув руку дотронулся до стрелок больших каминных часов, что остановились с его приходом. Часы снова пошли, зашевелились занавески, и сквозняк пробежался по комнатам дома-прогоняя тоску и серую пыль. А Соер, улыбнувшись печальной мудрой улыбкой, растаял в воздухе, уходя туда, где он должен быть.
Да? И зачем я тебе понадобился человек? Ты так отчаянно звал, но физическая боль не терзает тебя, и душевная тоже, а то бы ты уже нашел способ обойтись и без моего прихода. Объясни мне и я попробую понять. Зачем?
На одну секунду Соер коснулся его сознания, его души, дотронулся ледяными пальцами до сердца, заставив его замереть, но потом отпустил и отступил в тень. Но и этого мгновения невидимого человеческого глазу хватило для того, чтобы взгляд стал мертвым от ужаса, а дыхание и тихим и сиплым.
Ты, ты, не должен спрашивать. Я думал ты просто придешь и … Слова, слова всегда приходившие на помощь писателю в этот раз разбежались в разные стороны и испуганно вспыхивали в дальних уголках мозга.
«Я слушаю»: холодно напомнил Соер, все еще продолжая смотреть писателю в глаза, просто смотреть, но и этого было достаточно липкому вездесущему ужасу. Ужасу перед смертью. Ужасу, что заставляет нас просыпаться в ночи от громкого стука собственно сердца, страху, перед хрупкостью, всего, жизни, мира. Он рождается глубоко под сердцем, крепкими нитями он стягивает запястья, ноги, и вот ты уже не можешь пошевельнуться, тело выгибается дугой, так кажется, на самом деле ты просто лежишь, немой крик рвется наружу, но, увы, эту способность тоже забирает страх. Все это за краткий миг пережил наш писатель. Но встряхнув головой он заставил себя успокоиться и посмотреть в глаза, Соеру, своему самому сильному страху и, почему-то, до недавнего момента самому желанному гостю.
Знаешь, я больше не могу писать. Я написал больше сорока книг, а теперь лист белой бумаги стал моим самым страшным кошмаром, у меня даже туалетная бумага разноцветная, чтобы не напоминать. Вон там мои книги, там моя жизнь. Оказалось, что только там она и есть. Я жил там, там была семья, друзья, приключения, я путешествовал, мечтал, любил, у меня были дети. И я думал, что так и есть. А сейчас, когда я потерял эту способность, то я потерял и путь туда, значит, умер, умер там, а что меня держит здесь? Здесь, лишь призрачном отражении того, моего мира.
«Людям свойственно разукрашивать свои слова неуместным пафосом. А может, ты просто нашел новый мир для себя?»: подумал Соер, поморщившись, словно прожевал кусок лимона.
Подойдя к окну и отдернув занавески Соер, повернулся к писателю, ожидающему его решения с покорной обреченностью, но уже без страха и напускной бравады-желания умереть, видимо он уже понял свою ошибку.
Ты когда — нибудь бывал в Риме? Там живет мальчик, он недавно попал в аварию, и сильные боли скручивают его тело по ночам, но он никогда не зовет меня. Он прогоняет боль мыслями о том, что завтра он как всегда проснется, и мама вынесет его кресло в сад, где он до обеда будет читать, читать как это не странно твои книги. А вон там, в окне соседнего дома, видишь, плачет девочка? Она закапала страницы новой маминой книжки чаем и та отругала ее, о чем, кстати, сама уже жалеет. Неужели тебе так скучно? Или ты потерял способность видеть? Ты хочешь отказаться от кофе по вечерам, пеших прогулок по улицам тех городов и стран, которых ты никогда воочию не видел, но о которых много писал, запахов, ощущений, несказанных слов, и прочих столь необходимых мелочей, просто потому что тебе понадобилась хорошая встряска и ты, как и полагается писателю написал свою смерть? Знаешь сколько людей действительно призывают смерть в надежде избавиться от жизни и не находят ее потому что надежда еще есть? Знаешь?
Он обернулся и посмотрел в сторону человека. Писатель беззвучно плакал, закрыв лицо руками, стараясь слезами смыть стыд со своего сердца. Стыд за эту слабость. Слабость, что привела в его дом Соера.
Так я и думал.
Соер вышел из комнаты. Он ничего не сказал больше, да и не нужно было. Жизнь уже вернулась в этот дом. Лишь спустившись в гостиную, Соер подошел к камину, и, протянув руку дотронулся до стрелок больших каминных часов, что остановились с его приходом. Часы снова пошли, зашевелились занавески, и сквозняк пробежался по комнатам дома-прогоняя тоску и серую пыль. А Соер, улыбнувшись печальной мудрой улыбкой, растаял в воздухе, уходя туда, где он должен быть.
Страница 2 из 2
