Вредные опыты профессора Преображенского. Рукописи не горят

Из-за пояса его торчал револьвер, но руки пока были заняты бумагами, только ведь это пока. Еще буржуазный писатель Чехов сказал, что если на сцене есть ружье, то оно обязательно должно выстрелить.

— Папашка, я хочу быть писателем, — с ходу без всяких церемоний заявил он и сделался надутым от важности и значимости момента.

Профессор встрепенулся и усмехнулся.

— Это, с какого перепою, любезный мой друг, других дел более важных нет больше в бедной стране нашей.

— Ты не хами мне, сказал, хочу, значит хочу, — Шариков заводился, речи профессора всегда сначала ставили его в тупик, а потом приводили в ярость страшную.

Но собеседник его казался невозмутимым.

— И я, так понимаю, должен тебе в том помочь.

Профессор не заметил, как перешел на ты, волнение было очень сильным. Такую вольность он позволял себе крайней редко, только в исключительных случаях. Но похоже на то, что это такой случай и был. Каждый ли день мы присутствуем при рождении нового писателя, да еще такого?

— А то кто же, ты меня породил… Он оборвал свою речь, понимая, что финал фразы может подсказать профессору не верный ход мыслей.

Но тот шибко задумался и не следил за его уникальными по своей сути и очень новыми по содержанию фразами.

— Писателем, говорите, любезный.

— А то, как, буду учить народ, что делать он должен, чего нет, а если посмеет ослушаться, тогда по-другому говорить с ним начнем.

И снова оборвал свою содержательную речь Шариков. Он хорошо помнил о том случае, когда эта парочка магов и докторишек уже чуть не схватила, и не потащила его обратно на операционный стол. Тогда бы все печально под их ножом и закончилось. Не на того нарвались господа ученые, он вырвался, удрал, а потом еще долго гавкал во всех учреждения важных, о той беде и безобразии, которая с ним чуть не приключилась в профессорском доме.

Его слушали не внимательно, но слушали, до того момент, пока не узнавали имя обидчика, и не понимали, сколько у профессора высокопоставленных знакомых, да и как он сам остроумен и не повторим. Связываться с ним особенных желаний не возникло ни у одного, хотя и не умных, но осторожных чиновников, этого у них не отнимешь, они держали носы по ветру, потому и не слетели с постов своих пока. И потом, самое главное, если в своих вредных опытах профессор добьется успеха, то и им это может пригодиться, потому Шарикова отправляли подальше и повыше, и с интересом следили за тем, как он тявкал в тех местах, куда отправлялся по их указанию.

И помотавшись по разным учреждениям, он хотя и плохо, он начал соображать, что так ничего не получится. И тогда какой-то пес приблудный и подсказал ему, что можно писательством заняться, там все и выложишь, и в веках останутся творения, и потомки прочитают, каким гадом был профессор, и как он из собак людей, да еще и писателей делал. И хотя особенную рекламу делать профессору-террористу и врагу народа не стоило, но тот самый народ правду знать должен именно такую, как он ее понимал, и не беда, если понимает своеобразно.

Хотя мозгов у Шарикова была не много, а таланта вообще никого, только он на этом не особенно зацикливался. Это в самый раз. С мозгами и талантами как раз проблем всегда больше, и уж точно никуда не пробьешься. И хотя он понятия не имел о комедии дворянского писателя, но своим умом до того же самого дошел, и при этом был собой очень даже доволен.

Но, прихватив с собой револьвер и запас веских аргументов, он все-таки решил к профессору и отправиться, знакомых у него много, вот и пусть заставит вступительное слово к труду его гениальному написать, а когда имя то самое они узрят, то и решат, что он гений, а там и премию подкинут.

— Писателем, значит, — вернулся Шариков к реальности, когда голос профессора снова услышал.

— Еще Пастернак и Ахматова живы, но у нас уже есть писатель Полиграф Полиграфович Шариков, чудненько, как же я сам раньше до этого не дошел, хорошо хоть подсказали, догадливый вы мой.

Шариков двинулся вперед, остановить Верку Сердючку тех дней было так же трудно, как и нынче, хотя масштабы не те, и занавес уже был железным, но все-таки, наглости и нахрапистости у них хватало всегда, а не сам ли он ее и сотворил.

— Нет, профессор, — взревел он — Что нет, голубчик, пока я вникал в ваши идеи, вы уже передумали становиться писателем?

— Еще чего, фамилия у меня будет другая и имя тоже, я псевдо, как его возьму В бездонных глазах профессора, наполненных вековой печалью, появился ужас, соображал он рядом с Шариковым медленнее, чем обычно, но все-таки соображал.

— Я надеюсь, что вы не думаете, милостивый сударь.

— Думаю, я возьму вашу фамилию, а чо, звучит она неплохо, говорящая фамилия, можно сказать, писатель это тот, который мир меняет, а кто не согласится, у нас другое оружие найдется, к перу мы еще и штык приравняем.