В доме профессора горела только одна лампа — зеленая, когда со своей рукописью появился Шариков.
Добавить в моё избранное
6 мин, 27 сек 11930
Профессор схватился за голову, потому он и не видел как в полутемную комнату медленно и неслышно вошел доктор Борменталь. Зина, случайно услышав начало разговора, бросилась за ним, и он, послушав финал уникальной беседы, понял, что не должен промахнуться на этот раз. Если они не вернут Шарикову его прежнее лицо, вернее морду, то пострадают не только те несчастные, с которыми он физически расправится, но и много больше народу. Это мировая катастрофа, и доктор решил спасти мир.
Только что-то все-таки скрипнуло под ногами, Шариков был теперь если не умнее, то опытнее. Он сиганул в распахнутое окно и исчез в темноте.
Профессор очнулся, взглянув на своего помощника.
— И что же нам теперь делать, голубчик, когда мы нового писателя в мир с вами выпустили.
— Право, не знаю, доктор, но думаю, что нам его не поймать теперь, вряд ли мы сможем догнать его, а сам он сюда точно не вернется, хоть вы мозгами его не наградили, но уж звериного то чутья хоть отбавляй.
— Теперь я понимаю, насколько вредоносны мои опыты, да что после драки кулаками махать, — сокрушался профессор, в тот момент он казался безутешным.
— Ничего, профессор, собак много, критиков наделаем, как-нибудь образуется.
Профессор молчал, он думал о том, стоит ли еще и критиков творить, но когда услышал тявканье, визг и лай издалека, то понял, что не обойтись без этого, если сказал «а» надо говорить и«б». А те, которые есть, с их писателем они просто никак не справятся, нужны новые.
И проникнувшись важностью момента, засучил рукава профессор и принялся за свое вредное дело, а что ему еще оставалось, когда такая промашка вышла, и он писателя сотворил по легкомыслию страшному и не простительному.
На втором съезде писателей его похвалили даже, сказали, что появилась новая писательская прослойка, хотя и мозгов у них маловато, и иногда тявкают громко, а то и кусаются вовсе, зато политику партии и правительства понимают правильно, а это самое главное.
Доктор Борменталь, принес новую газету, в которой все это и было написано. Заплакал старый профессор, совсем, как Иван Царевич у камня, где три варианта судьбы написано было, а он выбрал самый худший как всегда.
Да что делать, плачь, не плачь, детище его от всех собак оттявкается, любого покусает, а то и загрызет до смерти и фамилию не спросит.
И чтобы хоть как — то успокоить бедного профессора, и произнес доктор Борменталь.
— Не печальтесь, умоляю Вас, Филипп Филиппович, и в этом есть хорошее что-то.
— А не подскажете что, любезный, — поинтересовался профессор — Фамилию вашу он не взял все-таки.
— А какая же у него фамилия, — оживился профессор, слезы высохли на его щеках.
— А пес его знает, только не ваша точно, я проверял.
— Голубчик мой, вы уж как наш Шариков выражаться начали, я попросил бы Вас, любезный.
— Конечно, профессор, но Зина говорит, что если огурец бросить в рассол, то он все равно засолится.
— А знаете, чем мы с вами от Шарикова отличаемся, или как там его теперь, не будем мы солиться, не будем, мы еще посмотрим.
И профессор вдруг оживился, в глазах его сверкнул игривый огонек, правда он еще не знал главного, что из следующего его опыта уже Верка Сердючка вылупится, но многого еще не знал старый и неугомонный профессор.
Только что-то все-таки скрипнуло под ногами, Шариков был теперь если не умнее, то опытнее. Он сиганул в распахнутое окно и исчез в темноте.
Профессор очнулся, взглянув на своего помощника.
— И что же нам теперь делать, голубчик, когда мы нового писателя в мир с вами выпустили.
— Право, не знаю, доктор, но думаю, что нам его не поймать теперь, вряд ли мы сможем догнать его, а сам он сюда точно не вернется, хоть вы мозгами его не наградили, но уж звериного то чутья хоть отбавляй.
— Теперь я понимаю, насколько вредоносны мои опыты, да что после драки кулаками махать, — сокрушался профессор, в тот момент он казался безутешным.
— Ничего, профессор, собак много, критиков наделаем, как-нибудь образуется.
Профессор молчал, он думал о том, стоит ли еще и критиков творить, но когда услышал тявканье, визг и лай издалека, то понял, что не обойтись без этого, если сказал «а» надо говорить и«б». А те, которые есть, с их писателем они просто никак не справятся, нужны новые.
И проникнувшись важностью момента, засучил рукава профессор и принялся за свое вредное дело, а что ему еще оставалось, когда такая промашка вышла, и он писателя сотворил по легкомыслию страшному и не простительному.
На втором съезде писателей его похвалили даже, сказали, что появилась новая писательская прослойка, хотя и мозгов у них маловато, и иногда тявкают громко, а то и кусаются вовсе, зато политику партии и правительства понимают правильно, а это самое главное.
Доктор Борменталь, принес новую газету, в которой все это и было написано. Заплакал старый профессор, совсем, как Иван Царевич у камня, где три варианта судьбы написано было, а он выбрал самый худший как всегда.
Да что делать, плачь, не плачь, детище его от всех собак оттявкается, любого покусает, а то и загрызет до смерти и фамилию не спросит.
И чтобы хоть как — то успокоить бедного профессора, и произнес доктор Борменталь.
— Не печальтесь, умоляю Вас, Филипп Филиппович, и в этом есть хорошее что-то.
— А не подскажете что, любезный, — поинтересовался профессор — Фамилию вашу он не взял все-таки.
— А какая же у него фамилия, — оживился профессор, слезы высохли на его щеках.
— А пес его знает, только не ваша точно, я проверял.
— Голубчик мой, вы уж как наш Шариков выражаться начали, я попросил бы Вас, любезный.
— Конечно, профессор, но Зина говорит, что если огурец бросить в рассол, то он все равно засолится.
— А знаете, чем мы с вами от Шарикова отличаемся, или как там его теперь, не будем мы солиться, не будем, мы еще посмотрим.
И профессор вдруг оживился, в глазах его сверкнул игривый огонек, правда он еще не знал главного, что из следующего его опыта уже Верка Сердючка вылупится, но многого еще не знал старый и неугомонный профессор.
Страница 2 из 2
