Это неправильно

Все вокруг было знакомым — утро в собственном доме редко выглядит по-другому. Я посмотрел на часы, и электронный будильник нервно подмигнул мне зелеными цифрами. Девять ноль две. Разогнав остатки дремоты, я понял, что на мне нет одеяла. Странно… Обычно, по ночам я не страдаю от жары и не сбрасываю одеяло с себя на пол, как это частенько делает моя жена. Тем более, что она уже неделю жарилась на крымском пляже, а я, увы, остался дома, в городе, где все эти семь дней дождь переставал поливать только один раз.

В дальнем конце комнаты, рядом с дверью, что-то зашуршало. Я поднялся с кровати как раз вовремя, чтобы увидеть это.

Мое одеяло.

Оно медленно втягивалось в щель под дверью, судорожно подергиваясь, короткими толчками. По полу за одеялом тянулся мокрый след — оно уронило большую вазу, в которой уже вторую неделю сохли розы, которые я подарил Дашке на день рожденья. Наверно, этот грохот меня и разбудил.

Пока я оцепенело глядел на ожившее одеяло, оно втянулось под дверь целиком и исчезло в коридоре.

— Что за бред… — хрипло сказал я. В горле было сухо, язык тряпкой ворочался во рту. Одеяло… я что, все еще сплю? Но я знал, что это не сон, во сне не бывает такого четкого восприятия окружающих событий.

Шорох раздался сзади, и я резко обернулся.

Не может быть… Подушка, еще хранившая отпечаток моей головы, начала морщиться и ритмично пульсировать, точно живое сердце. Я увидел, как из нее вылетело несколько перьев, которые маленьким вихрем закружились по комнате. Не думая, бессмысленно, я сделал шаг назад — и упал, больно ударившись головой об дверцу книжного шкафа, потому что подвернулась нога. Лодыжку как будто стиснули клещами. Рванувшись, я увидел, что это простыня. Свернувшись в трубку, она незаметно обхватила мою ногу и теперь затягивалась, подобно медицинскому жгуту. Еще один поворот — и боль стала невыносимой.

— А, твою мать! — я не мог даже просунуть под тугой жгут простыни пальцы, чтобы хоть чуть-чуть ослабить тиски. Но тут, когда я еще раз стукнулся плечом об шкаф, что-то свалилось мне на колени. Нож! Обычный швейцарский «складешок», сейчас он показался мне чудесным мечом, не меньше чем Экскалибуром. Рванув лезвие, я полоснул по простыне наискосок. Она судорожно вытянулась, и в следующую минуту безжизненно обвисла. Петля на моей лодыжке разжалась.

Когда я встал на обе ноги, то сморщился от боли. Синяк на ноге, наверно, будет ого-го какой. Да и черт с ним… а где подушка?

Когда я кинулся на нее, взмахнув ножом, подушка вся съежилась, превратившись в шар размером не больше мелкого арбуза. И атаковала сама. Это было похоже на нападение взбесившейся боксерской груши. В следующие несколько мгновений я получил несколько оглушительных ударов в лицо и почувствовал, как из носа потекла кровь.

— Сука, — я заслонился рукой, но удар пришелся по локтю, который взорвался болью.

— Ах ты…!

Я полосовал ножом направо-налево, и вдруг почувствовал, как острое лезвие распороло ткань. Подушка ударилась об потолок и шлепнулась обратно на кровать, расправившись. Из рваной дыры в середине хлопьями лезли перья.

И в это время длинно позвонили в дверь. Я выскочил из комнаты как раз тогда, когда ручка уже начала поворачиваться, и увидел одеяло. Или, скорее, нечто, имевшее форму одеяла. Изогнувшись буквой «S», оно замерло напротив двери, вибрируя и натянувшись, твердое как стальной лист. А ручка продолжала поворачиваться, и наконец, дверь распахнулась.

— Хозяин дома? — на пороге стояла наша соседка, Жанна, с пустой кастрюлей в одной руке. Я уже не мог ничего сделать. Увидев одеяло, Жанна недоумевающе посмотрела на него и улыбнулась.

— Это что вы тут… — договорить она не успела. Одеяло распрямилось как пружина, и верхний его край, не толще листа бумаги, снес соседке голову с плеч. Стукнувшись об бетон лестничной площадки со звуком, какой бывает, если уронить тяжелый капустный кочан, голова подпрыгнула на ступеньке, крутнулась на свеженькой прическе, разбрызгивая из обрубка шеи капли крови, и укатилась в угол. Тело, постояв еще секунду, тяжело завалилось в прихожую, дергая подогнувшимися ногами и обдав стены яркой красной струей. Сверху на него упало одеяло, сворачиваясь в огромный мокрый конверт.

Я ощутил, как во рту стало кисло, и тяжелый комок подкатил к горлу. Прокусив губу и не чувствуя боли, только соленый привкус, я кинулся на одеяло, прижав его коленями и чувствуя под тканью и шерстью податливый труп. Мой нож раз за разом втыкался в полотно, оставляя дыры, заполнявшиеся кровью. Скрутившись так, что у обезглавленного тела захрустели кости, одеяло выгнулось в подобии судороги и осело — теперь уже бесформенной мятой кучей.

Я сидел на полу, посреди кровавой лужи, в которой скользили мои ладони. В голове все мутилось, сердце ухало, распирая виски.

И тут я услышал скрежет.

Теперь я понял — это и был тот самый звук, который я услышал, еще лежа в кровати.