Без аннотаций.
Добавить в моё избранное
210 мин, 32 сек 1370
И было даже удивительным, что он еще был способен на любовь и сам постельный секс с женщиной. Он рвался к этому, как больной и ненормальный. Просто зацикленный на своем торчащем промеж его ног детородном члене, который она сама руками своими в его тех расстегнутых брюках трогала. Под нательной кальсонной одеждой. В тугих шелковых белых плавках. Этот его дико возбужденный половой мужской орган не опадал с того момента, как они еще лобызались и щупали друг друга в том белоснежном летящем по ночному скоростному автомобильному шоссе и всем дорогам к этому тридцатиэтажному отелю длинного шикарного лимузина. Все время торчащий точно несгибаемый стальной стержень. Приводя и без того в дрызг пьяного своего хозяина в неистовое сексуальное беспокойное состояние. Его детородный торчок жаждал любви и женской вагины, как и сам Оливер Макафферти. Зато, она, Джудит Флоэрти уже не хотела и не жаждала его и самой с ним любви. Он, был, просто теперь, ей противен. И лишь, играла свою положенную этой ночью роль. То, что была обязана сейчас совершить в итоге и успеть это сделать до наступления нового утра. Джудит не мешала своей рьяно выполняющей свои обязательства подруге, что подступив вплотную к обессиленному хмельными крепкими напитками пьяному гангстеру Оливеру Макафферти, стала своими женскими руками раздевать того. Распинав в стороны ноги, она вцепилась в его белоснежный городского наркобандита дорогой костюм, стала снимать его с тела Оливера Макафферти.
Джудит была потрясена, как та все делала. Нисколько, не опасаясь и без сомнения с полной уверенностью в своих женских сорокалетней еврейки руках. С таким рвением и желанием, что та просто диву давалась.
— Ты, его решила раздеть совсем? — она спросила Гамаль, все еще не веря в то, что та решила сделать.
— Догола. Он же сам сейчас уже не может. Любовничек. Ведь так, Джудит? — та ей ответила в конце с вопросительной интонацией, отбросив прямо назад за себя и на расстеленные восточные красивые ковры к самым косым шатровым стенным пологам Оливера костюм и и следом стащив с него белые такие же брюки. Предварительно, сняв лакированные гангстера туфли и с ними даже со ступней его носки.
Оливер даже, не сопротивлялся. Он, сейчас вряд ли что-то понимал, что с ним делают. Джудит лишь крепко прижимала его к своему телу своими руками, глядя потрясенно на то как Гамаль творит свою положенную этой ночью работу.
— Поможем ему стать тем, кем он должен быть этой темной ночкой. Этот насильник и поганец должен подохнуть, как позорная загнанная собака — произнесла Гамаль Шаадим, сверкая хищно и дико своими глазами на Джудит Флоэрти — Также как тот библейский на той картине Олоферн. И, запомни, не сразу, а в диких страданиях и мучениях. Здесь для этого все и готово. Я желаю сама все своими глазами увидеть и вживую. Доставь, мне неизгладимое наслаждение и удовольствие.
Оливер, что-то сейчас промычал, вскинув вверх свою мужа городского бандита и преступника пьяную вялую, растрепанную с черными кучерявыми длинными волосами голову. И, видимо, пытаясь, рассмотреть еле шевелящимися своими синими в отекших от перепоя веках глазами перед собой Гамаль Шаадим, что была сейчас уже не в вечернем праздничном наряде, а в старинной одежде. В иудейском платье. Красной симле. В туго затянутом на ее гибкой талии широком поясе, в сандалиях и белом на голове, накрученном платке, под который были убраны служанки Элимы волосы. А на полах в восточных коврах уже лежала совершенно другая, снятая с Оливера Макафферти одежда. В красивой вышивке самих тканей и кожи, старинная и принадлежащая воину ассирийцу. Шатер был уставлен теперь оружием и висели на специальном не высоком приспособлении воинские кольчужные доспехи. А наверху над ними, сверкающий металлом остроконечный такой же старинный ассирийский шлем. Над самой постелью с витиеватыми тонкими опорами балдахина, на, левой из них. На вбитом гвоздике в сам столб красовался большой круглый воинский черный щит. И там, висел в черных ножнах кривой лезвием с красивой филигранной рукоятью ассирийский меч. На поясном кожаном ремешке.
Джудит Флоэрти была сейчас в таком потрясении и недоумении, что не могла даже открыть своего девичьего рта. У нее даже свело на миловидном смуглом в кофейном отливе чернобровом личике скулы.
Все вокруг нее менялось в мгновенье ока. Как и она сама. Забывая свое истинное даже имя. И превращаясь в другую совершенно женщину.
Сейчас, тоже одетая, в черное в вышитых красивых узорах платье Симлу древней библейской иудейки вдовы, опоясанная по гибкой девичьей талии широким поясом. В золоченых сандалиях, богатой горожанки осажденного на высокой горе с крепостными высокими стенами города. Что был виден сейчас ее ошеломленными девичьими глазами, там за самим приоткрытым от входных пологов шатром.
Там горели ярко воинские до самой горы костры и бродили в темноте ночи вооруженные воины.
Не было, ни тридцатиэтажного городского отеля.
Джудит была потрясена, как та все делала. Нисколько, не опасаясь и без сомнения с полной уверенностью в своих женских сорокалетней еврейки руках. С таким рвением и желанием, что та просто диву давалась.
— Ты, его решила раздеть совсем? — она спросила Гамаль, все еще не веря в то, что та решила сделать.
— Догола. Он же сам сейчас уже не может. Любовничек. Ведь так, Джудит? — та ей ответила в конце с вопросительной интонацией, отбросив прямо назад за себя и на расстеленные восточные красивые ковры к самым косым шатровым стенным пологам Оливера костюм и и следом стащив с него белые такие же брюки. Предварительно, сняв лакированные гангстера туфли и с ними даже со ступней его носки.
Оливер даже, не сопротивлялся. Он, сейчас вряд ли что-то понимал, что с ним делают. Джудит лишь крепко прижимала его к своему телу своими руками, глядя потрясенно на то как Гамаль творит свою положенную этой ночью работу.
— Поможем ему стать тем, кем он должен быть этой темной ночкой. Этот насильник и поганец должен подохнуть, как позорная загнанная собака — произнесла Гамаль Шаадим, сверкая хищно и дико своими глазами на Джудит Флоэрти — Также как тот библейский на той картине Олоферн. И, запомни, не сразу, а в диких страданиях и мучениях. Здесь для этого все и готово. Я желаю сама все своими глазами увидеть и вживую. Доставь, мне неизгладимое наслаждение и удовольствие.
Оливер, что-то сейчас промычал, вскинув вверх свою мужа городского бандита и преступника пьяную вялую, растрепанную с черными кучерявыми длинными волосами голову. И, видимо, пытаясь, рассмотреть еле шевелящимися своими синими в отекших от перепоя веках глазами перед собой Гамаль Шаадим, что была сейчас уже не в вечернем праздничном наряде, а в старинной одежде. В иудейском платье. Красной симле. В туго затянутом на ее гибкой талии широком поясе, в сандалиях и белом на голове, накрученном платке, под который были убраны служанки Элимы волосы. А на полах в восточных коврах уже лежала совершенно другая, снятая с Оливера Макафферти одежда. В красивой вышивке самих тканей и кожи, старинная и принадлежащая воину ассирийцу. Шатер был уставлен теперь оружием и висели на специальном не высоком приспособлении воинские кольчужные доспехи. А наверху над ними, сверкающий металлом остроконечный такой же старинный ассирийский шлем. Над самой постелью с витиеватыми тонкими опорами балдахина, на, левой из них. На вбитом гвоздике в сам столб красовался большой круглый воинский черный щит. И там, висел в черных ножнах кривой лезвием с красивой филигранной рукоятью ассирийский меч. На поясном кожаном ремешке.
Джудит Флоэрти была сейчас в таком потрясении и недоумении, что не могла даже открыть своего девичьего рта. У нее даже свело на миловидном смуглом в кофейном отливе чернобровом личике скулы.
Все вокруг нее менялось в мгновенье ока. Как и она сама. Забывая свое истинное даже имя. И превращаясь в другую совершенно женщину.
Сейчас, тоже одетая, в черное в вышитых красивых узорах платье Симлу древней библейской иудейки вдовы, опоясанная по гибкой девичьей талии широким поясом. В золоченых сандалиях, богатой горожанки осажденного на высокой горе с крепостными высокими стенами города. Что был виден сейчас ее ошеломленными девичьими глазами, там за самим приоткрытым от входных пологов шатром.
Там горели ярко воинские до самой горы костры и бродили в темноте ночи вооруженные воины.
Не было, ни тридцатиэтажного городского отеля.
Страница 47 из 59
