Без аннотаций.
Добавить в моё избранное
210 мин, 32 сек 1371
Ни его большой полустеклянной крыши, ни рам, ни окон. Да и, вообще, не было даже мегаполиса и города Нью-Йорка. Лишь в небе горели, мигая все те же звезды и яркая желтая, как и прежде луна. Слышно было громкое ржание лошадей, и оглушительно звонко стрекотали в ночной траве и цветах ночные сверчки и кузнечики. Сам воинский большой шатер стоял на самой выжженной жарким летним солнцем земле.
— Придержите его, моя госпожа – произнесла служанка Элима, скорбящей по мужу Манасию вдове и горожанки осажденной Ветилуи Иудифи. Отшвырнув в сторону и далеко снятые с задранных вверх мужских ног мужа и ненавистного врага любовника Олоферна нательные из белого шелка штаны шосы. Оставив того лишь в одной рубахе и узких старинных плавках танга. Сама, вдруг спохватившись, практически бегом подлетела к входным пологам и шатровому порогу круглого высокого воинского шатра, стоящего посреди большого ассирийского лагеря, среди таких же шатров в древней Эридонской долине. Меж высоких скалистых выжженных жарким солнцем гор. Она, осторожно, как бы выглянув из него, торопясь и быстро задернув своими руками входные пологи, снова была на своем месте у любовной в белых шелках и кружевах постели сидящего, и еле живого от хмельного перепоя военачальника и полководца свирепого мужа ассирийца Олоферна.
— Вот теперь, порядок — произнесла служанка Элима, подбегая обратно к постели ненавистного врага мужа.
Шатер был полностью надежно закрыт и все, что тут творилось уже не было видно никому снаружи.
Теперь, они были втроем и в полном уединении в этом шатре и этой темной холодной ночью.
А как все начиналось. Она, как Иудифь все помнит. Странным образом. И все четко до самого последнего момента и эпизода.
Пьяная резвая гулянка. Победоносные выкрики приближенных к Олоферну воинов ассирийцев. И его этого ненавистного мужа полководца хвастовство. О падении скором и захвате Ветилуи.
Как он тискал ее всю перед своими гостями и целовал. А она ему мило подыгрывала ради вот этой последней роковой решающей ночи любви.
Элима металась перед гостями и поила их вином как и его ненавистного своего и ее врага.
Но вот, все гости уже давно ушли по своим ночным жилищам. Он их сам выгнал прочь, ибо хотел сейчас любви и безудержных сексуальных половых ласк. Олоферн даже выгнал свою любимую наложницу Нису. Ей нашлась этой ночью хорошая достойная замена.
Теперь доступ сюда был всем запрещен строго настрого до самого рассвета и утра. И никто не побеспокоит их троих в этом большом круглокупольном шатре.
Пологи на входе были плотно закрыты, и тут становилось душно и жарко. Горели черные восковые свечи в подсвечниках и пылали ярко старинные масляные лампады. А едкий белесый клубящийся дым, подымался под сам круглый шатровый купол.
Он, любовник и военачальник Олоферн, зашевелился, и, похоже, стал просыпаться и выходить из пьяного оцепенения и забытья.
— Иудифь – он произнес ей, еле двигая ртом и языком, съедая слова – Где же ты, любовь моя?
Это были слова не Оливера Макафферти, а самого Олоферна.
Она наклонилась над ним и произнесла сама, удивляясь себе самой и не совсем даже знакомым женским ей нежным и ласковым обманщицы и безжалостной мужеубийцы голосом — Я здесь, мой любимый. Я с тобой и останусь с тобой навсегда.
— Я хочу тебя, Иудифь — он пролепетал ей негромко, еле шевеля пьяными своими исцелованными прекрасной иудейской пленницей вдовой Ветилуйской девой губами — Хочу, сил нет, любимая терпеть уже.
Он был пьяным, но сейчас странным образом еще, что-то соображал. Его обессиленные колдовским вином ведьмы старухи Саломеи конечности, практически уже не двигались.
— Это верное средство — она вспомнила слова старой, почти столетней из города старухи — Особый настой. Отнимает одно, но усиливает многократно другое. Оно поможет вам победить любого мужа врага. Ибо сведет того просто с ума, как твоя девичья безупречная красота, моя госпожа, способная, либо вознаградить, либо погубить любого мужчину.
— Сама увидишь, как будет торчать у твоего врага промеж его голых ног, то, о чем ты не мечтала увидеть даже у своего мужа Манасия — произнесла ей, забирая в золоченом кувшине винное колдовское зелье из рук ветхой, почти столетней знахарки старухи ее верная служанка Элима — Я знаю, эту ведьму. Саломея знает свое губительное дело –добавляет к сказанному она.
Она, снова услышала его пьяный, переплетающийся в липком сильном хмельном дурмане голос.
— Иудифь, любимая — он произнес и задергался на расстеленном своем в кружевах и шелках ложе, ища ее своими, еле видящими в отекших пьяных веках синими малоподвижными глазами — Где же ты? Не вижу тебя.
Оливер Макафферти сейчас был с черной густой бородой и такими же черными усами. Он был как на той картине Лукаса Кранаха Старшего свирепый военачальник ассирийцев Олоферн.
— Придержите его, моя госпожа – произнесла служанка Элима, скорбящей по мужу Манасию вдове и горожанки осажденной Ветилуи Иудифи. Отшвырнув в сторону и далеко снятые с задранных вверх мужских ног мужа и ненавистного врага любовника Олоферна нательные из белого шелка штаны шосы. Оставив того лишь в одной рубахе и узких старинных плавках танга. Сама, вдруг спохватившись, практически бегом подлетела к входным пологам и шатровому порогу круглого высокого воинского шатра, стоящего посреди большого ассирийского лагеря, среди таких же шатров в древней Эридонской долине. Меж высоких скалистых выжженных жарким солнцем гор. Она, осторожно, как бы выглянув из него, торопясь и быстро задернув своими руками входные пологи, снова была на своем месте у любовной в белых шелках и кружевах постели сидящего, и еле живого от хмельного перепоя военачальника и полководца свирепого мужа ассирийца Олоферна.
— Вот теперь, порядок — произнесла служанка Элима, подбегая обратно к постели ненавистного врага мужа.
Шатер был полностью надежно закрыт и все, что тут творилось уже не было видно никому снаружи.
Теперь, они были втроем и в полном уединении в этом шатре и этой темной холодной ночью.
А как все начиналось. Она, как Иудифь все помнит. Странным образом. И все четко до самого последнего момента и эпизода.
Пьяная резвая гулянка. Победоносные выкрики приближенных к Олоферну воинов ассирийцев. И его этого ненавистного мужа полководца хвастовство. О падении скором и захвате Ветилуи.
Как он тискал ее всю перед своими гостями и целовал. А она ему мило подыгрывала ради вот этой последней роковой решающей ночи любви.
Элима металась перед гостями и поила их вином как и его ненавистного своего и ее врага.
Но вот, все гости уже давно ушли по своим ночным жилищам. Он их сам выгнал прочь, ибо хотел сейчас любви и безудержных сексуальных половых ласк. Олоферн даже выгнал свою любимую наложницу Нису. Ей нашлась этой ночью хорошая достойная замена.
Теперь доступ сюда был всем запрещен строго настрого до самого рассвета и утра. И никто не побеспокоит их троих в этом большом круглокупольном шатре.
Пологи на входе были плотно закрыты, и тут становилось душно и жарко. Горели черные восковые свечи в подсвечниках и пылали ярко старинные масляные лампады. А едкий белесый клубящийся дым, подымался под сам круглый шатровый купол.
Он, любовник и военачальник Олоферн, зашевелился, и, похоже, стал просыпаться и выходить из пьяного оцепенения и забытья.
— Иудифь – он произнес ей, еле двигая ртом и языком, съедая слова – Где же ты, любовь моя?
Это были слова не Оливера Макафферти, а самого Олоферна.
Она наклонилась над ним и произнесла сама, удивляясь себе самой и не совсем даже знакомым женским ей нежным и ласковым обманщицы и безжалостной мужеубийцы голосом — Я здесь, мой любимый. Я с тобой и останусь с тобой навсегда.
— Я хочу тебя, Иудифь — он пролепетал ей негромко, еле шевеля пьяными своими исцелованными прекрасной иудейской пленницей вдовой Ветилуйской девой губами — Хочу, сил нет, любимая терпеть уже.
Он был пьяным, но сейчас странным образом еще, что-то соображал. Его обессиленные колдовским вином ведьмы старухи Саломеи конечности, практически уже не двигались.
— Это верное средство — она вспомнила слова старой, почти столетней из города старухи — Особый настой. Отнимает одно, но усиливает многократно другое. Оно поможет вам победить любого мужа врага. Ибо сведет того просто с ума, как твоя девичья безупречная красота, моя госпожа, способная, либо вознаградить, либо погубить любого мужчину.
— Сама увидишь, как будет торчать у твоего врага промеж его голых ног, то, о чем ты не мечтала увидеть даже у своего мужа Манасия — произнесла ей, забирая в золоченом кувшине винное колдовское зелье из рук ветхой, почти столетней знахарки старухи ее верная служанка Элима — Я знаю, эту ведьму. Саломея знает свое губительное дело –добавляет к сказанному она.
Она, снова услышала его пьяный, переплетающийся в липком сильном хмельном дурмане голос.
— Иудифь, любимая — он произнес и задергался на расстеленном своем в кружевах и шелках ложе, ища ее своими, еле видящими в отекших пьяных веках синими малоподвижными глазами — Где же ты? Не вижу тебя.
Оливер Макафферти сейчас был с черной густой бородой и такими же черными усами. Он был как на той картине Лукаса Кранаха Старшего свирепый военачальник ассирийцев Олоферн.
Страница 48 из 59
