Детство. Юность. Детство Лиды. Мама Линдагюли (Линды-Гюли), а ее называют по-разному, кому как нравится, так что имен у нее несколько, даже Ли(н)да (так ее называла ее бабушка).
Добавить в моё избранное
37 мин, 48 сек 423
Лида сначала мечтала о встрече с ними. Но, после того, как старшие приезжали и не имели дела с ней, они бежали к своим друзьям детства, гуляли до поздна, в гости не приходили. Словом, есть родня и будто ее и нет вообще. Такое тоже бывает. В наши дни — еще больше.
Городская бабушка подарила ей платье, о котором так мечтала Лида. Она сказала папе о своей мечте. А папа показал его матери, когда она спросила, что будете дарить, чтобы у нее был другой подарок.
— Бабуль! Я про это платье мечтала давно! Папе показала. Ты будто бы за него купила. Спасииибо!
Она и вторую бабушку от души обняла крепко-крепко, как умеет:
— Не задуши! — Улыбаясь, сказала она так же, как и первая.
Постепенно эмоции привели к воспоминаниям, потом о будущем.
— Объявления даже из ближайших городов нет, разве что Магнитка. Я тогда, как и всегда, буду забирать ее на все лето.
— Да, пусть у нас. Она уже привыкла — родной город, подруги, родня. Школа. А в деревне ей придется на башкирском говорить. Хотя, она устной речью отлично владеет, тебе письма пишет, а там она догонит. Да, кызым?
(«Кызым»=«дочка», бабушки тоже говорят, выходит, и как «внучка»)
Эээх, если бы она была волшебницей, она бы сделала так, чтобы любимая бабушкина деревня была на окраине ее города. Мечтать она умела всегда! Не зря, сочинения она обожала писать, ее произведения были конкурсными в городе и в республике, первые места! Пророчили стать писателем!
Вот едет она после школы к бабушке, на обед, вечером домой, к городской бабушке, на ужин. На выходные, как в деревне — за город, в бане париться, во дворе играть, полоть и сажать картошку, словом, как в деревне жила наравне с другими детьми, так и здесь бы жила. Когда она об этом сказала и за столом, то почему-то бабушки дружно пустили слезы, даже Томочка, которая следила за косметикой на красивых глазах с и без того большими, как у коровы, ресницами, тушь растеклась.
Потом вдруг все замолчали.
Каждый думал о своем.
Каждый вспоминал свои годы, истории, ситуации.
Потом уже, позже, они много рассказали ей, она много раз просила еще и еще раз рассказать им одно и тоже. Интересные сюжеты их жизни были не хуже книжных историй!
Но после Нового года жизнь стала меняться. Одноклассники стали ее жалеть и потому сторониться. Она не любила, чтобы ее жалели, да еще и глядели как на сиротку. У нее ведь бабушки и тетушка есть! И любящий дядя в деревне!
Учителя пытались завышать иногда, но она вспомнила, каково ей было, когда она незаслуженно получала из-за страха заниженные отметки от «Кузьминичны» и с ее нелегкой руки и в начале средней школе (оказывается, учителя, передавая детей в другие классы чужим учителям, говорят и недостатки, и проблемные места — слабые места рядовых учеников).
Она знала, что несправедливо завышать из жалости, при этом видела негодование… отличников! Все остальние низшие ранги в классе понимали и на их лице не было злости.
Лида же не знала, как сказать, скромность мешала несостоявшейся лидерше, перевоспитанной мамой неправильно, это мешало ей жить, она не спала ночами, не зная, как сказать учителю, чтобы не разгневать его еще больше. Как жить в коллективе класса, который стал ее игнорировать, как и некогда двоечников. Она стала в один ряд с изгоями.
Слезы, обиды, негодование, разочарования, несправедливость, нечестность, очень много мешало ей жить спокойно и полноправно после смерти родителей
Мало того, что она не могла говорить, так тут еще и на доске приходится писать, теряешься, она всегда, с первого класса, боялась выходить к доске. Непубличный человечек не мог выносить взглядов одноклассников, стеснялась ужасно, и из-за этой робости она «съехала» в средних классах с первых же месяцев до уровня«хорошистка» — это когда«четверки» и«пятерки». А тут еще немая, сказать не может, писать — руки уже болят, ведь иногда приходится письменно отвечать вместо устного, когда учитель вызывает других, ей дают задания написать ответ письменно. Этот экзамен она выдерживала с трудом. Ведь остаются еще уроки. О какой каллиграфии можно говорить, если у нее руки уже от усталости порой трясутся, как у бабушек-старушек.
Однажды она написала учительнице, которая не переваривала ее маму за красоту, ведь ее папа был одним из видных и успешных в городе! Как же было тяжело ее матери выдерживать ревностные и завистливые взгляды парикмахерш, воспитателей и учителей, продавцов, библиотекарей, даже некоторых гламурных соседок.
«Прошу вас! Вы завысили мне оценку… Я ведь знаю, что»… Как же не понравилось самовлюбленной фарфоровой учительницей в вечно одинаковой стриженной прическе и вечно отутюженными нарядами — такие есть в школах. Если ты помятый, не утюженный до стрелок на брюках, юбках даже рукавах. Да, да! Раньше гладили и рукава — стрелочки в начале неделе были четкими от мыла, а потом уже — ну кто же каждый день утюжит школьную форму.
Городская бабушка подарила ей платье, о котором так мечтала Лида. Она сказала папе о своей мечте. А папа показал его матери, когда она спросила, что будете дарить, чтобы у нее был другой подарок.
— Бабуль! Я про это платье мечтала давно! Папе показала. Ты будто бы за него купила. Спасииибо!
Она и вторую бабушку от души обняла крепко-крепко, как умеет:
— Не задуши! — Улыбаясь, сказала она так же, как и первая.
Постепенно эмоции привели к воспоминаниям, потом о будущем.
— Объявления даже из ближайших городов нет, разве что Магнитка. Я тогда, как и всегда, буду забирать ее на все лето.
— Да, пусть у нас. Она уже привыкла — родной город, подруги, родня. Школа. А в деревне ей придется на башкирском говорить. Хотя, она устной речью отлично владеет, тебе письма пишет, а там она догонит. Да, кызым?
(«Кызым»=«дочка», бабушки тоже говорят, выходит, и как «внучка»)
Эээх, если бы она была волшебницей, она бы сделала так, чтобы любимая бабушкина деревня была на окраине ее города. Мечтать она умела всегда! Не зря, сочинения она обожала писать, ее произведения были конкурсными в городе и в республике, первые места! Пророчили стать писателем!
Вот едет она после школы к бабушке, на обед, вечером домой, к городской бабушке, на ужин. На выходные, как в деревне — за город, в бане париться, во дворе играть, полоть и сажать картошку, словом, как в деревне жила наравне с другими детьми, так и здесь бы жила. Когда она об этом сказала и за столом, то почему-то бабушки дружно пустили слезы, даже Томочка, которая следила за косметикой на красивых глазах с и без того большими, как у коровы, ресницами, тушь растеклась.
Потом вдруг все замолчали.
Каждый думал о своем.
Каждый вспоминал свои годы, истории, ситуации.
Потом уже, позже, они много рассказали ей, она много раз просила еще и еще раз рассказать им одно и тоже. Интересные сюжеты их жизни были не хуже книжных историй!
Но после Нового года жизнь стала меняться. Одноклассники стали ее жалеть и потому сторониться. Она не любила, чтобы ее жалели, да еще и глядели как на сиротку. У нее ведь бабушки и тетушка есть! И любящий дядя в деревне!
Учителя пытались завышать иногда, но она вспомнила, каково ей было, когда она незаслуженно получала из-за страха заниженные отметки от «Кузьминичны» и с ее нелегкой руки и в начале средней школе (оказывается, учителя, передавая детей в другие классы чужим учителям, говорят и недостатки, и проблемные места — слабые места рядовых учеников).
Она знала, что несправедливо завышать из жалости, при этом видела негодование… отличников! Все остальние низшие ранги в классе понимали и на их лице не было злости.
Лида же не знала, как сказать, скромность мешала несостоявшейся лидерше, перевоспитанной мамой неправильно, это мешало ей жить, она не спала ночами, не зная, как сказать учителю, чтобы не разгневать его еще больше. Как жить в коллективе класса, который стал ее игнорировать, как и некогда двоечников. Она стала в один ряд с изгоями.
Слезы, обиды, негодование, разочарования, несправедливость, нечестность, очень много мешало ей жить спокойно и полноправно после смерти родителей
Мало того, что она не могла говорить, так тут еще и на доске приходится писать, теряешься, она всегда, с первого класса, боялась выходить к доске. Непубличный человечек не мог выносить взглядов одноклассников, стеснялась ужасно, и из-за этой робости она «съехала» в средних классах с первых же месяцев до уровня«хорошистка» — это когда«четверки» и«пятерки». А тут еще немая, сказать не может, писать — руки уже болят, ведь иногда приходится письменно отвечать вместо устного, когда учитель вызывает других, ей дают задания написать ответ письменно. Этот экзамен она выдерживала с трудом. Ведь остаются еще уроки. О какой каллиграфии можно говорить, если у нее руки уже от усталости порой трясутся, как у бабушек-старушек.
Однажды она написала учительнице, которая не переваривала ее маму за красоту, ведь ее папа был одним из видных и успешных в городе! Как же было тяжело ее матери выдерживать ревностные и завистливые взгляды парикмахерш, воспитателей и учителей, продавцов, библиотекарей, даже некоторых гламурных соседок.
«Прошу вас! Вы завысили мне оценку… Я ведь знаю, что»… Как же не понравилось самовлюбленной фарфоровой учительницей в вечно одинаковой стриженной прическе и вечно отутюженными нарядами — такие есть в школах. Если ты помятый, не утюженный до стрелок на брюках, юбках даже рукавах. Да, да! Раньше гладили и рукава — стрелочки в начале неделе были четкими от мыла, а потом уже — ну кто же каждый день утюжит школьную форму.
Страница 6 из 10
