Елабужский синдром

Тогда я сделал еще смешнее — сорвался с тормозов. Как и все русские люди, я закусываю водку облаками, а это очень опасно для здоровья окружающих меня людей. На следующее утро, как только меня выпустили из полиции, пришлось идти пешком к своей семейной врачихе. Ввиду полного отсутствия денег — в израильскую автобусную рулетку я давно уже не играю, а с врачихой у меня железный уговор — сорвался, тут же к ней, да и потом… Что ж, я понапрасну, что ли, три больничные кассы поменял, пока не нашел её. Представляете, она до сих пор одержима одной, единственной идеей-фикс — вылечить всех и навсегда.

Отсидев огромную очередь, я все-таки предстал перед ней во всей своей красе. Врач, как обычно, измерила мне давление, а потом, порасспросив о том, о сём спросила.

— Вы все еще пишете стихи?

Мы помолчали.

— Прочтите что-нибудь, если можно. Что-нибудь такое, для анамнеза.

Я прочитал. Вот это.

АВТОПОРТРЕТ Раз пятьдесят повешен и расстрелян, заколот, четвертован и распят, лежу в гробу — рукою изувера загримированный под труп… Опять зуб заболел, и нету, нету мочи стерпеть вой главной героини вновь… Ну, ладно, все путем - работа есть, работай… Дождался, слава богу.

— ДУБЛЬ ПЯТЬ! МОТОР!

Сейчас взорвемся все, потом обед и… с песнями, что там у нас по плану - пытки… На костёр!

… Опять все сорвалось.

— Ты мне неинтересна! - визжит, как институтка режиссер… Ну, что не поделили эти твари и снова завелись — не зная почему?

А как волшебно было все у них вначале - он дал ей роль… Она дала ему… — ВСЕМ ПРИГОТОВИТЬСЯ!

Подпрыгнул гроб от взрыва.

И что теперь… Какая тишина… Крик чаек… Мне б, сейчас глоточек пива… О скалы трется сонная волна.

Ну, вот и всё, все заорали разом.

— СНЯТО!

Нет, нет, не пива — сигарету… Кофейку!

Вот оно, чудо, возле моря…, на закате, глаза открыть и - ВОСКРЕСАЯ - сесть в гробу… Никто и не заметил… Веселятся… Не понимают, черти, что порой, я тоже, если честно разобраться, эпизодический… но, все-таки ГЕРОЙ.

— Да! — сказала целительница.

— Тяжелый случай… Ну, ничего, ничего… Будем лечить! И тут же, просветлев.

— Вам нужно к специалисту!

И…, направила меня к патологоанатому. После того, как эта святая женщина спасла жизнь моему единственному внуку — я никогда не задавал ей лишних вопросов и попёрся на окраину города, как раз в то место, где в Израиле вскрывают трупы.

Я шел туда и думал — как же наша израильская жизнь все-таки отличается от привычной, русской. В России как — стало скучно в голове, вытаскиваешь из стола револьвер и крутишь себе, задумавшись о чем-то, барабан сколько хочешь. Можешь даже приставить его к своему собственному виску ради разнообразия… А если ты к тому же, отморозок зафуфыренный — нажимаешь на курок!

А у нас! Ты должен ехать на работу! На таком же вот автобусе, под номером семь. А вчера такой же вот — взорвали. Ты прыгаешь в его нутро, как будто бы из самолета, но без парашюта, платишь за это удовольствие свои кровные и едешь… Едешь! А потом приземляешься из него… Живой! И рад, радешенек, как идиот последний… Нет, лучше пешедралом, как я сейчас. Раз, два — раз, два… Патологоанатомом оказался глубокий ватик (старожил израильский) — судя по тому, как он заговорил со мной на приличном русском, но с ивритом пополам. Он приобнял меня за плечи и поволок, как Харон в недра своего заведения, рассказывая на ходу, что Дорочка уже позвонила и что меня нужно спасать, визит в миштару (полицию) — это не фунт изюма, но все будет — игъе беседер (останешься в живых). И хотя мой медицинский ангел предупредила меня, что вскрытия не будет, на душе стало муторно, а в животе тошно. Нот Аркадий, так он мне представился, завел меня в какой-то закуток, усадил в кресло, включил спокойненькую музычку, заварил что-то травяное вместо дежурного израильского кофе и воскурил все вокруг индийскими палочками.

— Это — чтоб вонизм наш отбить.

— объяснил он мне.

А потом с причитаниями и истово заговорил вдруг об особенностях поэтики раннего Иннокентия Анненского. При этом, он, то кружил вокруг меня, как бы исполняя боевой танец созревшего орангутанга, то очень больно нажимал какие-то точки на руках и на лице. И я полетел, полетел… Как из того автобуса.

И тут, как из-за угла мешком, возле меня очутился труп. Я сразу узнал ее, это была моя Муза, закутанная в полосатенькую больничную простыню, которую она тут же сбросила на пол. В неоновом освещении загробного отделения ее фиолетовое лицо казалось совсем синюшным. И потом — этот разрез через весь живот до груди, зашитый суровыми нитками. Она наклонилась ко мне и прошепелявила на ухо.

— Ну, что парнишшаа… На брудершафт!

У меня всё поплыло перед глазами, и я услышал свой собственный вой, но откуда-то издалека… Сознание ко мне вернулось вместе с запахом нашатыря.