И меня тоже не приняли на работу посудомойкой. Мне бы повеситься, но где найдешь в израильской съемной квартире крючок или еще что-то, чтобы выдержало бы мой вес — сто кило с пузом…
Добавить в моё избранное
4 мин, 58 сек 17824
— Хамудик мой, (голубчик) это пить, быстренько, быстренько! — подсовывал мне чашку с настоем Петрович, и пока я судорожно хлебал его пойло, осторожно поинтересовался — как всё было.
Я рассказал. Аркадий Петрович явно повеселел и торжественно заявил, что я бари (здоров), т. е. спасён. А дама — это так, побочный эффект, но очень, очень полезный.
— И по этому поводу… — пел он мне — Нужно сделать лехаим!
Тут же появились две русские граненые и коньячок, мы чокнулись, я поднес рюмку ко рту и… реально ощутил возле уха, как выдох.
— На брудершааафт!
Рюмка полетела на пол.
— Ничего, мазаль тов, мазаль тов!(на счастье, на счастье) — танцевал вокруг меня мой спасатель. И тут я понял, что в Израиле Кашпировские зачем-то работают патологоанатомами.
Кем же тогда в нашей великой стране работают настоящие патологоанатомы — подумал я, но спросил о другом.
— А если все-таки выпью?
— Тогда нэшика (поцелуй), горько, и в постельку. Любовь, знаете ли, до гроба… Шучу, шучу… И вот, меня уже выводят на свежий воздух, обнимают в последний раз и просят передать нежный Даш (приветик) дорогой Дороти.
С тех пор всё пошло, как по маслу. Меня не приняли ещё в 326-ти местах на работу, а мне хоть бы хны. Я теперь абсолютный абстинент, даже курить бросил.
Но, это что! Даже повеситься не возникает никакого желания, потому что я совершенно определённо знаю — она ждёт меня там, зашитая суровыми нитками и совсем разложившаяся под тлетворным влиянием Ближнего Востока горячо и навеки любимая моя — Муза-алкоголичка.
— Не дождёшься… — шепчу я ей каждый вечер, засыпая. И сплю, как младенец… И даже… не храплю!
Я рассказал. Аркадий Петрович явно повеселел и торжественно заявил, что я бари (здоров), т. е. спасён. А дама — это так, побочный эффект, но очень, очень полезный.
— И по этому поводу… — пел он мне — Нужно сделать лехаим!
Тут же появились две русские граненые и коньячок, мы чокнулись, я поднес рюмку ко рту и… реально ощутил возле уха, как выдох.
— На брудершааафт!
Рюмка полетела на пол.
— Ничего, мазаль тов, мазаль тов!(на счастье, на счастье) — танцевал вокруг меня мой спасатель. И тут я понял, что в Израиле Кашпировские зачем-то работают патологоанатомами.
Кем же тогда в нашей великой стране работают настоящие патологоанатомы — подумал я, но спросил о другом.
— А если все-таки выпью?
— Тогда нэшика (поцелуй), горько, и в постельку. Любовь, знаете ли, до гроба… Шучу, шучу… И вот, меня уже выводят на свежий воздух, обнимают в последний раз и просят передать нежный Даш (приветик) дорогой Дороти.
С тех пор всё пошло, как по маслу. Меня не приняли ещё в 326-ти местах на работу, а мне хоть бы хны. Я теперь абсолютный абстинент, даже курить бросил.
Но, это что! Даже повеситься не возникает никакого желания, потому что я совершенно определённо знаю — она ждёт меня там, зашитая суровыми нитками и совсем разложившаяся под тлетворным влиянием Ближнего Востока горячо и навеки любимая моя — Муза-алкоголичка.
— Не дождёшься… — шепчу я ей каждый вечер, засыпая. И сплю, как младенец… И даже… не храплю!
Страница 2 из 2
