Саймон Альберт Вайцель никак не мог сообразить, что он делает среди ночи здесь, на самом краю бездонного котлована, вырытого компанией «Гордон консолидэйтед энтерпрайзиз». Он не помнил, как добирался сюда: автобусом ли, электричкой, не мог припомнить мигающих огоньков светофоров или каких-нибудь других подробностей поездки. Вспомнил лишь звуки, звуки, которые он слышал день за днем, неделю за неделей на протяжении вот уже второго месяца... Звуки, которые стоили ему работы и рассудка.
Добавить в моё избранное
333 мин, 59 сек 14869
В годы его службы полисменом в Чикаго газеты «Трибьюн» и«Сан-Тайме» окрестили его«психодетективом» Штрауду, правда, очень быстро надоело, что все, даже его товарищи по полицейскому участку, относятся к нему как к звезде балагана уродов.
Крупный, широкоплечий, в отменном здравии и прекрасной спортивной форме, Штрауд высился, словно каланча, среди окружающих, и это, наряду с его «даром» пугало более мелкий люд. В результате нашлось бы совсем мало тех, кого он мог бы назвать друзьями, а самого Штрауда жизнь научила опасаться тех, кто слишком рьяно домогался его дружбы.
В своих снах он иногда видел тонкую металлическую скобу в стальной пластине, которая, по мнению одного из специалистов госпиталя Управления по делам ветеранов войны в пригороде Чикаго, давила на нервный центр мозга. Это был тот самый участок, что становится наиболее активным во время «быстрого сна» («Быстрый сон» — одна из двух фаз сна, характеризующаяся комбинацией проявлений глубокого и поверхностного сна, своего рода пограничное состояние между забытьем и явью!).
Там, в госпитале Управления, Штрауд на некоторое время стал живой лабораторией для бесчисленных психиатров изо всех уголков страны, но потом его терпение лопнуло, и он решил отказаться от уготованной ему врачами роли. Не дожидаясь повторной неудачной операции, которую так жаждали учинить ему хирурги-мясники в попытке подправить свою собственную халтуру, он тайком сбежал из госпиталя.
Как бы то ни было, ни плохо поставленная пластинка, ни ее давление на мозг, ни связанные с этим «припадки» не помешали Штрауду год спустя весьма успешно закончить Полицейскую академию. Тринадцать лет прослужил он полисменом, и большую часть из них — детективом. Но на протяжении всей своей карьеры сыщика Штрауду никогда не удавалось представить себе все детали места преступления так ясно и отчетливо, как он видел сейчас неотвязный образ незнакомца, человека по имени Саймон Альберт Вайцель. Необыкновенно резко, ясно и четко, словно с помощью современнейшей техники с высочайшей разрешающей способностью, ему предстали мельчайшие черточки отталкивающего лица, пустые невидящие глаза, зеленоватая аура, загадочно дрожавшая там, где он стоял на краю бездонного котлована, разверзшегося прямо у его ног, словно зев самой преисподней. Там, в глубине, таился мир заблудших душ, и вот Вайцель судорожным движением автомата склоняется все ниже и ниже над этой жуткой пастью, и рука Штрауда метнулась во сне схватить, не пустить этого человека, но пальцы прошли сквозь него, как через пар… И как пар, исчез и сам дурной сон.
Это оставило его в покое. Образ незнакомца оставил его в покое. Штрауд ужасно устал, и тревожные сны были ему совсем ни к чему. И доставшееся по наследству проклятье тоже было совсем ни к чему. Но, чтобы избавиться от проклятья, нужно избавиться от собственной головы.
Его спящее «я» приказало ему сосредоточить все внимание на изумительной и умиротворяющей красоте египетских реликвий, которые он помог найти и классифицировать, и Штрауд выбрал себе во сне хрустальный череп. И на него снизошел тихий покой, который молил он во сне.
— Надеюсь, не очень помешал вам накормить моих соседей, — извиняющимся тоном сказал ей Штрауд.
— Вы остаетесь в Нью-Йорке? — в свою очередь поинтересовалась стюардесса, встряхнув задорной рыжей челкой над огромными карими глазами на личике пай-девочки.
— Нет, лечу до Чикаго.
— Вот как, прекрасно, я тоже.
— Значит, еще увидимся, — пообещал ей Штрауд. Когда самолет выскочил из облаков, Штрауд увидел под ним лоснящиеся мокрые улицы города, раскрашенные серым и синим. Дождь, видно, шел здесь уже давно, и гигантский Нью-Йорк, едва различимый в пасмурном свете, вяло сочившемся из унылых облаков, словно бы съежился под нудно моросящими каплями.
Сгрудившиеся выше и вокруг самолета облака отражали огни города, образуя па фоне вечернего неба причудливые фигуры, напоминающие греческие скульптуры.
После посадки Штрауд терпеливо дождался, когда выйдут почти все пассажиры, взял дорожную сумку и направился к трапу с единственным желанием добраться до комнаты отдыха, где бы он мог ополоснуть лицо и наскоро побриться. В запасе у него было два часа, которые Штрауд не знал, чем занять. Полистаю «Нью-Йорк таймс» мысленно прикидывал он, может, поищу в киосках что-нибудь новенькое Стива Робертсона, любимого моего автора, потому что он всегда пишет о чикагской полиции.
Целиком погруженный в планы, как убить время, поскольку он всегда старался не терять зря ни минуты, Штрауд только на трапе заметил, что его встречают полисмены в форме.
Крупный, широкоплечий, в отменном здравии и прекрасной спортивной форме, Штрауд высился, словно каланча, среди окружающих, и это, наряду с его «даром» пугало более мелкий люд. В результате нашлось бы совсем мало тех, кого он мог бы назвать друзьями, а самого Штрауда жизнь научила опасаться тех, кто слишком рьяно домогался его дружбы.
В своих снах он иногда видел тонкую металлическую скобу в стальной пластине, которая, по мнению одного из специалистов госпиталя Управления по делам ветеранов войны в пригороде Чикаго, давила на нервный центр мозга. Это был тот самый участок, что становится наиболее активным во время «быстрого сна» («Быстрый сон» — одна из двух фаз сна, характеризующаяся комбинацией проявлений глубокого и поверхностного сна, своего рода пограничное состояние между забытьем и явью!).
Там, в госпитале Управления, Штрауд на некоторое время стал живой лабораторией для бесчисленных психиатров изо всех уголков страны, но потом его терпение лопнуло, и он решил отказаться от уготованной ему врачами роли. Не дожидаясь повторной неудачной операции, которую так жаждали учинить ему хирурги-мясники в попытке подправить свою собственную халтуру, он тайком сбежал из госпиталя.
Как бы то ни было, ни плохо поставленная пластинка, ни ее давление на мозг, ни связанные с этим «припадки» не помешали Штрауду год спустя весьма успешно закончить Полицейскую академию. Тринадцать лет прослужил он полисменом, и большую часть из них — детективом. Но на протяжении всей своей карьеры сыщика Штрауду никогда не удавалось представить себе все детали места преступления так ясно и отчетливо, как он видел сейчас неотвязный образ незнакомца, человека по имени Саймон Альберт Вайцель. Необыкновенно резко, ясно и четко, словно с помощью современнейшей техники с высочайшей разрешающей способностью, ему предстали мельчайшие черточки отталкивающего лица, пустые невидящие глаза, зеленоватая аура, загадочно дрожавшая там, где он стоял на краю бездонного котлована, разверзшегося прямо у его ног, словно зев самой преисподней. Там, в глубине, таился мир заблудших душ, и вот Вайцель судорожным движением автомата склоняется все ниже и ниже над этой жуткой пастью, и рука Штрауда метнулась во сне схватить, не пустить этого человека, но пальцы прошли сквозь него, как через пар… И как пар, исчез и сам дурной сон.
Это оставило его в покое. Образ незнакомца оставил его в покое. Штрауд ужасно устал, и тревожные сны были ему совсем ни к чему. И доставшееся по наследству проклятье тоже было совсем ни к чему. Но, чтобы избавиться от проклятья, нужно избавиться от собственной головы.
Его спящее «я» приказало ему сосредоточить все внимание на изумительной и умиротворяющей красоте египетских реликвий, которые он помог найти и классифицировать, и Штрауд выбрал себе во сне хрустальный череп. И на него снизошел тихий покой, который молил он во сне.
Глава 2
Разбудил Штрауда голос пилота, предложившего пассажирам пристегнуть ремни и рассказавшего о мрачных видах на погоду в районе посадки, лежавшем под плотным слоем облаков, который снижавшийся самолет и пронзал, приближаясь к аэропорту имени Кеннеди. Проходившая мимо стюардесса получила наконец возможность проявить заботу о нем, укоризненно сообщив, что обед Штрауд проспал.— Надеюсь, не очень помешал вам накормить моих соседей, — извиняющимся тоном сказал ей Штрауд.
— Вы остаетесь в Нью-Йорке? — в свою очередь поинтересовалась стюардесса, встряхнув задорной рыжей челкой над огромными карими глазами на личике пай-девочки.
— Нет, лечу до Чикаго.
— Вот как, прекрасно, я тоже.
— Значит, еще увидимся, — пообещал ей Штрауд. Когда самолет выскочил из облаков, Штрауд увидел под ним лоснящиеся мокрые улицы города, раскрашенные серым и синим. Дождь, видно, шел здесь уже давно, и гигантский Нью-Йорк, едва различимый в пасмурном свете, вяло сочившемся из унылых облаков, словно бы съежился под нудно моросящими каплями.
Сгрудившиеся выше и вокруг самолета облака отражали огни города, образуя па фоне вечернего неба причудливые фигуры, напоминающие греческие скульптуры.
После посадки Штрауд терпеливо дождался, когда выйдут почти все пассажиры, взял дорожную сумку и направился к трапу с единственным желанием добраться до комнаты отдыха, где бы он мог ополоснуть лицо и наскоро побриться. В запасе у него было два часа, которые Штрауд не знал, чем занять. Полистаю «Нью-Йорк таймс» мысленно прикидывал он, может, поищу в киосках что-нибудь новенькое Стива Робертсона, любимого моего автора, потому что он всегда пишет о чикагской полиции.
Целиком погруженный в планы, как убить время, поскольку он всегда старался не терять зря ни минуты, Штрауд только на трапе заметил, что его встречают полисмены в форме.
Страница 8 из 96
