Последок

Проще. Она принесла с собою порядок.

Димитрий выкопал картошку на монастырском поле. Не всю, естественно, осилил только пару соток, пока копал взмок и извозился в земле. Подумал, что есть смысл посадить больше лука. Он любил лук. А картошки хватит и этой.

«Помирать собирайся, а репу сей», — так говорил настоятель. «Интересно где он теперь? — Димитрий вытер рукавом лоб, почувствовал запах пота — подрясник пора выстирать. И кальсоны тоже.»

— Дай Бог, чтобы жил«.»

За картофельным полем начинались капустные ряды — ровные штрихпунктирные линии. Димитрию нравилась капустная белёсая зелень, нравилась геометрическая правильность кочанов и грядок. Он пытался сосчитать капустные головы, прикидывал, на сколько ему хватит — получалось года на три. Даже если съедать по кочану в день.

И картошка, и капуста, и морковные кучерявые прямоугольники — всё осталось нетронутым. После двадцатого августа монахов не интересовал урожай. В один день всё перевернулось с ног на голову. Настоятель уехал в Москву (чего ради? что он надеялся там увидеть?) и больше не вернулся. Старцы и примкнувшие к ним монахи заперлись в столовой, после трапезы затопили печь и наглухо задвинули заслонку. Угорели все насмерть, и, кажется, это произошло безболезненно. «Во всяком случае, — размышлял Димитрий, — нельзя считать, что они наложили на себя руки. Поленья в печь подкладывал пришлый схимник и заслонку задвинул тоже он. Крестил яростно лоб и плечи, приговаривал про грехопадение, про Армагеддон. Поминал геенну огненную. Страшный человек, дикий». Потом куда-то исчез, и Димитрию от этого стало только легче. Невыносимо было видеть горящие безумью глаза. Про него говорили, что он тридцать лет провёл в ските — маленькой лесной избушке. Питался корой и молился. «Видать не помогло. Или плохо молился». Что мысль греховна, Димитрий понял не сразу.

— А остальные? — спрашивал Зиновий Фёдорович, имея в виду обитателей монастыря. В ответ Димитрий пожимал плечами и отвечал, что никого более не осталось.

— Так вся эта вольница теперь принадлежит тебе? — Зиновий Фёдорович поводил рукой, указывая на церковь, звонницу, жилой корпус. Чуть в стороне стояла баня, за нею сход к реке, купальня.

— Широко, брат, живешь. Завидую.

— Судя по интонации, Зиновий Фёдорович шутил.

— Получается так, — Димитрию хотелось улыбнуться (он вообще-то был смешлив), но только эта эмоция казалась неуместной. Теперь многие чувства оказались лишними.

Зиновий Фёдорович спрашивал, почему не ушел он, Димитрий.

— А куда? — отвечал диакон.

— Я и в толк не возьму, куда теперь можно пойти.

Оставшись в монастыре один, Димитрий растерялся. Первые дни прошли за насущными заботами. Он хоронил старцев: заглядывал в здоровые, розовые от угарного газа лица и думал, не поторопились ли они? Быть может, всё обойдётся? И в травинке малой, и в росинке не видно было опасности. Потом пришел запах. Если ветром тянуло с запада, с леса воздух казался съедобным. Так было первое время. К сосновому терпкому запаху примешивалось что-то ещё. Сладкое, возбуждающее аппетит. Кровяные колбаски — вертелось на языке слово. Довольно быстро колбаски испортились. Западный ветер стал неприятен. На опушке Димитрий наткнулся на труп лося. Молодая (помёта этой весны) белка валялась на тропе, ещё одна (возможно, сестра первой) повисла на рябине, в развилке.

— Почему они погибают? — спросил у Зиновия Фёдоровича.

— Радиация, — ответил тот.

— Лучевая болезнь.

Димитрий поднял голову и медленно кивнул. «Откуда он всё знает?» — подивился. И ещё задумался, сколько Зиновию лет. Пятьдесят? Неужели он такой старый? Или больше?

— Коли так, почему тогда погода такая замечательная?

Правильнее было бы спросить, почему медлит ядерная зима. Где грязный снег? Туман?

— Она не за горами, мой мальчик. Азия, полагаю, уже в глубокой заднице. Если ты понимаешь, о чём я говорю.

— А почему так произошло?

Вместо ответа (вернее, перед ним), Зиновий Фёдорович протяжно посмотрел на своего молодого друга: «Аллилуйя, долгополая, жаль, не бывать тебе митрополитом. Не придётся мне твою ручку целовать».

— Откровенность за откровенность. Я расскажу тебе, а ты — мне. Согласен? — диакон согласился.

— Вот если бы тебе сказали, Димитрий, что в момент твоей смерти весь мир погибнет, это облегчило бы твою гибель?

— Вовсе нет! Напротив!

— Не торопись с ответом. Вообрази: ты принимаешь мученическую казнь и понимаешь, что вместе с тобой сгинут и твои мучители. Неужели это не принесёт тебе некоторого облегчения? А? Почти библейский сюжет.

— Не понимаю… — Очень просто: Америка слишком давила на Северную Корею. В конце концов, корейцы решили, что им терять меньше, чем остальным — они не слишком избалованы жизнью. Они отбомбились по Японии. На таком малом расстоянии противоракетные системы даже не пикнули.