Последок

За Японию ответили Штаты своими крылатыми ракетами. Корейцев поддержал Китай — атаковал американские авианосцы. Кто пульнул по Южной Корее до конца не ясно, да это и не важно — южанам всё одно не светило выжить в этом котле. Конфликт оказался слишком велик, чтобы мы оставались в стороне. Чемоданчик раскрыли, кнопку надавили… а на всякое действие есть своё противодействие.

Зиновий Фёдорович красиво сложил руки, а потом показал ими раскрывающийся бутон: «Бу-бух! Кра-кха-кха!» Без малейшего перехода спросил, есть ли в монастыре винный погреб:

— Быть может, там осталось что-то? Хоть дюжина бутылочек?

Димитрий потряс головой, удивился, как можно в такие моменты думать о вине.

— Не для пьянства, дурачок. Красное вино лечит.

— Я посмотрю… может, у настоятеля было… в смысле осталось.

— Посмотри.

Вечером, прокручивая в голове разговор, диакон вспомнил про своё обещание: Зиновий Фёдорович хотел ответной откровенности, да ничего не спросил. «Запамятовал, очевидно». Димитрий решил, что это хороший повод для встречи. Порою ему делалось одиноко.
«Если это радиация, — рассуждал диакон, — тогда рыба тоже должна пострадать». Утром он спустился к реке, долго сидел на берегу. Удочку забросить побоялся (сам не понимая, почему), просто сидел и ждал. Ничего особенного. Всё, как всегда. В зарослях камыша стояла щука — охотилась, пескари рыскали вдоль дна. «Вот и славно», — подумал диакон.

От монастыря к Грачевскому посёлку лежала асфальтированная дорога. Примерно на середине к ней примыкала грунтовка, напоминающая лесную тропу. Если быть точнее — две тропы, бежавшие рядом. По этой дороге — через неглубокий лог, ручей и поле — можно было добраться до имения Зиновия Фёдоровича Гурьева. Когда-то эта земля принадлежала деду Зиновия Фёдоровича; в революцию деда раскулачили, сослали в Сибирь (что было не очень-то и далеко), усадьбу национализировали. В шестидесятые здесь устроили обкомовский санаторий (кто-то из обкомовцев был родом из этих мест, ностальгия взыграла), через пару лет санаторий переделали в пионерский лагерь (были времена, когда боролись с излишествами), наконец — за недостатком финансирования — пионерлагерь забросили. Вывезли мебель, заколотили крест-накрест окна, как в Великую Отечественную. Зиновий Фёдорович — когда позволили доходы — выкупил фамильную землю, бульдозером сдвинул с лица земли деревянные и бетонные строения — вычистил последствия социализма, построил каменную усадьбу (в большей части копируя усадьбу деда). Вернулось и прежнее название: Воздвиженская усадьба или просто — Воздвиженское.

С женой Зиновий Фёдорович давно развёлся, дочек пристроил к мужьям (вполне счастливыми браками), прислуги в доме не держал. Была у него горничная, но и она — как это случилось со многими, — после двадцатого августа поддалась панике и исчезла в неизвестном направлении.

«Так пишут в дешёвых романах, Димитрий. Не мели чепухи», — Зиновий Фёдорович пренебрежительно взмахивал рукой и морщился. Диакон привёз шестнадцать бутылок красного вина и шесть бутылок белого. Одну бутылку немедленно раскупорили и разлили по стаканам. «Направление известно — посёлок Грачевский, железнодорожная станция, поезд номер… хрен его знает какой. И цель ясна — уехать подальше. Неясен смысл сего деяния… Фу ты, черт, твои церковные словечки проникают в мой лексикон. Сбежала баба-дура, и все дела. Нет в этом никакого сакрального смысла, и нечего его искать. Ну, будем!» Димитрий поднял стакан, мысленно перекрестился (открыто это сделать постеснялся) и пригубил.

Гостевой домик был выстроен в японском стиле: вокруг бревенчатого сруба широкою каймой тянулась веранда, крылья пагоды укрывали её с большим запасом. Под таким навесом замечательно сидеть в дождь — спрятать ноги под тёплым пледом и смотреть, как капли стекают с еловых веток. Зиновий Фёдорович сидел в кресле-качалке, такое же кресло поставил для гостя.

— Что в лесу нового? Я в последнее время мало хожу. Устаю быстро.

— Много дохлого зверья, а так — ничего, — ответил Димитрий.

— Этот год грибной, груздей — целые поляны. Красавцы! Руки сами тянутся. И ягод много.

— Ягод много, — эхом повторил Зиновий Фёдорович.

— Это плохо, диакон, от этого звери и помирают. Едят зараженные ягоды.

— Я давеча был на реке, — сказал Димитрий, — так рыба в полном порядке. Нет никаких… — Никаких! — перебил Зиновий Фёдорович, всплеснул по-бабьи руками.

— Мать честная! Даже теперь он жив! Вечный российский авось! Нет, дружище, на сей раз к нам пришел пёс по имени Дец, и он так просто не уйдёт. Не рассчитывай.

Зиновий Фёдорович произнёс последнюю фразу зло, с оскорбительной интонацией, но Димитрий почему-то не обиделся. Подумал, что хорошо бы теперь посидеть в лодочке на реке. Закинуть удочки, отсидеть вечернюю зорьку, дождаться утренней… — Что домашние? Не звонят? — спросил осторожно. О реке и удочках не заикался.