Многим казусам, происходившим в моей жизни, со временем находилось рациональное объяснение. Физика, химия, психология, а порой даже совсем не академическая наука астрология давали ответы на вопрос: «А что это сейчас такое было, а?» Однако не всё, ой не всё осталось объяснённым.
Добавить в моё избранное
7 мин, 6 сек 7874
Невидимый, но такой тёплый и ласковый, добрый и живительный, как солнышко весеннее. Врать бабушке было бесполезно. Посмотрит молча тебе в глаза своими голубыми глубокими озёрами, и язык отказывается кривду озвучивать. Лес она знала и чтила, дома, бывало, шепоточки шептала по углам, в баньку, опять же всегда с присказкой. Заболит голова: «Баушка, милая, спой колыбеленку!» Положит бабуля руку на голову и поёт тихо-тихо. Странно, но ни одной колыбельной её не помню. Остался в памяти только треск дров, в печке горящих, звонкая песня сверчка, угнездившегося за подоконником, ветер за окном — всё помню, а вот слова бабулиных песен стёрлись из памяти. Пела баушка. И переставало болеть то, что болело. Голова, зубы, коленки, во дворе сбитые.
Не любила бабуля, когда вокруг неё шум-гам поднимался. Не любила болеть: «Нешто вам, молодым, заняться больше нечем, как со мной, старой, носиться! Я уж отжила, теперь ваше время пришло Бога радовать!» Она, признаться, и была тем человеком, кто веру в невидимую доброту и любовь во мне поселил. В ту доброту и любовь, которую мы Богом называем.«Созданы мы по образу и подобию Его, — говорила бабушка.»
— В каждом из нас крупица Его живёт! В ком-то боле, в ком-то мене. Но в каждом она есть! Поддерживать надо в себе свет, что Создатель зажёг, да стараться этот свет во всяком человеческом существе разглядеть. А коли видишь, что затухает искра Божья в ком-то — помоги ему! Хотя бы мыслями помоги! Душой к неразумному потянись, ведь малая толика добра как хворост хрустящий в затухающий костёр добра упадёт, поможет неразумному Бога в себе разглядеть!«При этом бабуленька не была истовой христианкой, в церкви местной не мельтешила, на службах не застаивалась. Тихо жила, четверых детей вырастила. Одного боялась. Боялась, что умрёт неожиданно да тем самым хлопот прибавит родне, трауром день в календаре опечалит. За год до смерти заволновалась сильно. Лёнчика бы, говорит, в последний раз увидеть. Лёнчик — папа мой, последний, поздний ребёнок, радость родительская — и не помышлял тогда на Родину ехать. Середина девяностых, жуть, развал, нищета, границы с таможнями, сами знаете, как всё тогда было.»
А однажды вдруг подхватился:
— Еду, — говорит.
— Э-эй, папенька, — кричу я, — а как же я?!
А на тебя, — говорит, — денег нету, дорОга дорогА.
Я тогда только-только работать начала, зарплата куцая, да и ту неизвестно, когда дадут.
— Ы-ы-ы, — кричу, — родитель ты бессовестный! Сам к бабуленьке едешь, а меня бросаешь! Не бывать тому!
В дальнейшем никакой мистики. Иду я по рынку, вся из себя в растрепанных чувствах, а тут лотошники-лотерейщики стоят. В те времена повсеместно таких точек было налеплено. Покупаю билетик (нет, не на последние деньги, как по закону жанра вроде бы положено), но с тайной мыслью в голове: «Хочу к бабуле!» Да. Да-да! Выиграла. Не главный куш сорвала, естественно, но дорогу в оба конца оплатить хватило. Копейка в копейку — хотите верьте, хотите нет. Потом были моментальные сборы, билеты, совершенно нереальным образом выкупленные за пять часов до отхода поезда и прочие приятные совпадения.
За пару часов до того, как мы с папенькой, НИКОГО НЕ ПРЕДУПРЕДИВ, постучали в дверь родни весьегонской, бабуля заволновалась:
— Галюшка! Лёнчик едет!«— говорит она папиной сестре.»
— Ставь, Галюшка, тесто на пироги, не один ведь сыночек пожалует!
Приехали мы, встреча, слёзы. Бабушка тогда почти не видела, а всё ж разглядела потаённое.
— Хороший он у тебя будет, внученька, — тихо мне на ушко шепнула.
— Береги его, людям он помогать будет.
И на живот мой незряче взгляд кинула. Я на тот момент и сама ещё не уверена была в беременности, какая уверенность на сроке в две недели?!
Вырос уже сынулька мой, двадцать лет по весне отпраздновали. Умный, сильный, красивый. В МЧС на работу пошёл, в университете профильном доучиваясь. Обошёл почему-то всех соискателей на должность. И тех, кто старше и опытней, и тех, кто с блатом. Ох, бабулечка, всё ты знала наперёд… И умерла она тихо и покойно. Не мучаясь, не изводя себя и близких. Спать легла и не проснулась. И чёрным трауром не закрасила новый день в календаре. Почила ровно через тридцать три года после смерти своего мужа, в тот же самый день. И в смерти хлопот не принесла.
Ну вот, хотела про себя, балаболку, рассказать, про свои «потусторонности», а вышло, что родню живописала. Продолжать стоит ли? Что скажете, люди добрые?
Не любила бабуля, когда вокруг неё шум-гам поднимался. Не любила болеть: «Нешто вам, молодым, заняться больше нечем, как со мной, старой, носиться! Я уж отжила, теперь ваше время пришло Бога радовать!» Она, признаться, и была тем человеком, кто веру в невидимую доброту и любовь во мне поселил. В ту доброту и любовь, которую мы Богом называем.«Созданы мы по образу и подобию Его, — говорила бабушка.»
— В каждом из нас крупица Его живёт! В ком-то боле, в ком-то мене. Но в каждом она есть! Поддерживать надо в себе свет, что Создатель зажёг, да стараться этот свет во всяком человеческом существе разглядеть. А коли видишь, что затухает искра Божья в ком-то — помоги ему! Хотя бы мыслями помоги! Душой к неразумному потянись, ведь малая толика добра как хворост хрустящий в затухающий костёр добра упадёт, поможет неразумному Бога в себе разглядеть!«При этом бабуленька не была истовой христианкой, в церкви местной не мельтешила, на службах не застаивалась. Тихо жила, четверых детей вырастила. Одного боялась. Боялась, что умрёт неожиданно да тем самым хлопот прибавит родне, трауром день в календаре опечалит. За год до смерти заволновалась сильно. Лёнчика бы, говорит, в последний раз увидеть. Лёнчик — папа мой, последний, поздний ребёнок, радость родительская — и не помышлял тогда на Родину ехать. Середина девяностых, жуть, развал, нищета, границы с таможнями, сами знаете, как всё тогда было.»
А однажды вдруг подхватился:
— Еду, — говорит.
— Э-эй, папенька, — кричу я, — а как же я?!
А на тебя, — говорит, — денег нету, дорОга дорогА.
Я тогда только-только работать начала, зарплата куцая, да и ту неизвестно, когда дадут.
— Ы-ы-ы, — кричу, — родитель ты бессовестный! Сам к бабуленьке едешь, а меня бросаешь! Не бывать тому!
В дальнейшем никакой мистики. Иду я по рынку, вся из себя в растрепанных чувствах, а тут лотошники-лотерейщики стоят. В те времена повсеместно таких точек было налеплено. Покупаю билетик (нет, не на последние деньги, как по закону жанра вроде бы положено), но с тайной мыслью в голове: «Хочу к бабуле!» Да. Да-да! Выиграла. Не главный куш сорвала, естественно, но дорогу в оба конца оплатить хватило. Копейка в копейку — хотите верьте, хотите нет. Потом были моментальные сборы, билеты, совершенно нереальным образом выкупленные за пять часов до отхода поезда и прочие приятные совпадения.
За пару часов до того, как мы с папенькой, НИКОГО НЕ ПРЕДУПРЕДИВ, постучали в дверь родни весьегонской, бабуля заволновалась:
— Галюшка! Лёнчик едет!«— говорит она папиной сестре.»
— Ставь, Галюшка, тесто на пироги, не один ведь сыночек пожалует!
Приехали мы, встреча, слёзы. Бабушка тогда почти не видела, а всё ж разглядела потаённое.
— Хороший он у тебя будет, внученька, — тихо мне на ушко шепнула.
— Береги его, людям он помогать будет.
И на живот мой незряче взгляд кинула. Я на тот момент и сама ещё не уверена была в беременности, какая уверенность на сроке в две недели?!
Вырос уже сынулька мой, двадцать лет по весне отпраздновали. Умный, сильный, красивый. В МЧС на работу пошёл, в университете профильном доучиваясь. Обошёл почему-то всех соискателей на должность. И тех, кто старше и опытней, и тех, кто с блатом. Ох, бабулечка, всё ты знала наперёд… И умерла она тихо и покойно. Не мучаясь, не изводя себя и близких. Спать легла и не проснулась. И чёрным трауром не закрасила новый день в календаре. Почила ровно через тридцать три года после смерти своего мужа, в тот же самый день. И в смерти хлопот не принесла.
Ну вот, хотела про себя, балаболку, рассказать, про свои «потусторонности», а вышло, что родню живописала. Продолжать стоит ли? Что скажете, люди добрые?
Страница 2 из 2
