Я делаю эти записи в надежде, что они помогут не только пролить свет на произошедшее, но и понять причины моего, без сомнения, чудовищного поступка. Несмотря на то, что сегодняшний рассвет мне не суждено будет встретить, я отдаю (и всегда отдавал) себе полный отчет в собственных действиях. И хоть я отрицаю существование загробной жизни, тем не менее, не хочу прослыть свихнувшимся на почве опытов профессором химии.
Добавить в моё избранное
20 мин, 24 сек 19625
Уже в первую ночь я услышал то, о чем с таким трепетом упоминала сестра: не проронивший до сих пор ни слова, он вдруг заговорил — за стеной раздавался его глухой голос, то монотонный, то вопрошающий, то внезапно замолкающий, будто его резко прерывали. Но мне еще не было страшно, скорее, интересно — каково содержание этих мыслей вслух, что такого они хранят, что он доверяет их исключительно собственному воображению.
Однако если меня жгло любопытство, то кота терзал самый настоящий страх. Стоило Диме издать звук, и Барсик начинал страшно шипеть, ощетинивался, выпускал когти, царапая мне грудь, и дрожал, как в приступе бешенства. Насилу мне удавалось его успокоить, и то лишь когда мальчик затихал. На всякий случай, я стал запирать дверь в кабинет, чтобы животное не выскочило и не набросилось на ребенка.
Так прошло около недели. Я читал книжки, гулял с котом, перебирал старые фотографии, а Дима круглыми сутками не вылезал из гостиной, ходя иной раз прямо под себя. Наше общение с ним сошло на нет и теперь ограничивалось одним только приемом лекарств — на большее он не шел, сколько бы я ни старался, и, в конце концов, я бросил всяческие попытки подружиться.
Однажды — в последнюю ночь моего недолгого отпуска — Дима расшумелся не на шутку. Его бормотание перешло в бешеный крик, а затем и в глубокий хохот. Встревоженный, я вскочил и побежал в соседнюю комнату.
Он сидел на кровати и протягивал длинную худосочную руку в сторону небольшой тумбочки с фотографиями, находившейся в самом углу. В свете бледной луны огромная, слегка приплюснутая голова мальчика выглядела как сам лунный шар. Я подошел ближе и окликнул его. Он посмотрел на меня, потом за меня — все, как говорила Наталья, — и пробормотал одну лишь фразу. Фразу, которую я слышал давным-давно и от которой у меня до сих пор стынет кровь в жилах. В этот момент я и вовсе остолбенел. «Сиди, я открою», — так сказал Дима, и это были последние слова моего отца. На месте, куда указывал мальчик, стояла когда-то родительская кровать. На ней в страшных муках и погиб мой родитель — один обиженный студент облил его кислотой прямо на пороге нашего дома. Неожиданно ярко я вспомнил, как он лежал в ожидании скорой и дико, по-звериному орал, а мать просто суетилась рядом, не зная, что предпринять.
На стене мелькнула чья-то тень. Я помотал головой, чтобы отогнать видение, и вновь обратился к Диме. В полуночном сумраке его вид приобрел ужасающие очертания: он казался подсвеченным изнутри, как если бы его кости излучали кладбищенский фосфор. Мальчик молчал. Хотел еще что-то произнести, но передумал и улыбнулся. В этот самый момент за моей спиной раздался легкий топот, и на Диму с разбега запрыгнул Барсик, принявшись драть острыми когтями мягкую нежную плоть. Ребенок заревел, неловко размахивая тонкими руками. Я поспешил на помощь, но взбешенный кот так просто не давался: чем больше я пытался схватить его, тем глубже он вонзал когти в виски своей жертвы. Когда я ощутил липкую кровь на своих пальцах и шерсти животного, я изо всей силы сжал его лапы, едва-едва не ломая кости. Барсик жалобно взвизгнул и отскочил. Убегать он не стал, а сел возле входа, откуда стали поблескивать два злобных огонька.
Я запер его в кабинете, после чего вызвал врачей. Они перемазали Диму зеленкой, замотали его голову бинтами, отругали меня, но все же сказали, что ничего особо опасного не произошло, хотя и чудом — ведь кот запросто мог выцарапать глаза. Я пообещал отвести Барсика к ветеринару, проверить на бешенство, а также с удвоенным вниманием следить за маленьким пациентом.
К сожалению, первое обязательство я выполнить не смог, ибо Барсик не дожил до его исполнения.
Это случилось вскоре после ночного кошмара.
Весь следующий день я посвятил делам в институте: прочитал пару лекций, пообщался с аспирантами, уладил кое-какие бумажные вопросы и лишь поздним вечером, необычайно усталый, вернулся домой. Идти в ветклинику не было сил, посему я позвонил декану и предупредил, что завтра задержусь.
Дима уже дремал, что мне показалось странным (и вместе с тем успокоительным), а вот Барсик явно нервничал, издавая жуткий утробный звук. Я погладил его, испытывая чувство вины за появившуюся у него хромоту, однако кот не обратил на меня никакого внимания — он напряженно следил за дверью, точно сторожа незваного гостя.
С нехорошим ощущением я лег в постель, готовясь дремать вполглаза. Но усталость взяла свое, и я крепко, с удовольствием проспал до утра. Пробудившись, когда солнце только-только начало подниматься и поставив разогреваться чайник, я побрел в уборную, спотыкаясь спросонья о стены.
В багровой воде унитаза плавала голова Барсика. Грязная слипшаяся шерсть, полуприкрытые веки, сквозь которые виднелись тусклые белки, и тяжелый запах гнили — таким я последний раз видел своего питомца. Меня стошнило в раковину. Краем глаза я заметил в ванной что-то черное вперемешку с красным.
Однако если меня жгло любопытство, то кота терзал самый настоящий страх. Стоило Диме издать звук, и Барсик начинал страшно шипеть, ощетинивался, выпускал когти, царапая мне грудь, и дрожал, как в приступе бешенства. Насилу мне удавалось его успокоить, и то лишь когда мальчик затихал. На всякий случай, я стал запирать дверь в кабинет, чтобы животное не выскочило и не набросилось на ребенка.
Так прошло около недели. Я читал книжки, гулял с котом, перебирал старые фотографии, а Дима круглыми сутками не вылезал из гостиной, ходя иной раз прямо под себя. Наше общение с ним сошло на нет и теперь ограничивалось одним только приемом лекарств — на большее он не шел, сколько бы я ни старался, и, в конце концов, я бросил всяческие попытки подружиться.
Однажды — в последнюю ночь моего недолгого отпуска — Дима расшумелся не на шутку. Его бормотание перешло в бешеный крик, а затем и в глубокий хохот. Встревоженный, я вскочил и побежал в соседнюю комнату.
Он сидел на кровати и протягивал длинную худосочную руку в сторону небольшой тумбочки с фотографиями, находившейся в самом углу. В свете бледной луны огромная, слегка приплюснутая голова мальчика выглядела как сам лунный шар. Я подошел ближе и окликнул его. Он посмотрел на меня, потом за меня — все, как говорила Наталья, — и пробормотал одну лишь фразу. Фразу, которую я слышал давным-давно и от которой у меня до сих пор стынет кровь в жилах. В этот момент я и вовсе остолбенел. «Сиди, я открою», — так сказал Дима, и это были последние слова моего отца. На месте, куда указывал мальчик, стояла когда-то родительская кровать. На ней в страшных муках и погиб мой родитель — один обиженный студент облил его кислотой прямо на пороге нашего дома. Неожиданно ярко я вспомнил, как он лежал в ожидании скорой и дико, по-звериному орал, а мать просто суетилась рядом, не зная, что предпринять.
На стене мелькнула чья-то тень. Я помотал головой, чтобы отогнать видение, и вновь обратился к Диме. В полуночном сумраке его вид приобрел ужасающие очертания: он казался подсвеченным изнутри, как если бы его кости излучали кладбищенский фосфор. Мальчик молчал. Хотел еще что-то произнести, но передумал и улыбнулся. В этот самый момент за моей спиной раздался легкий топот, и на Диму с разбега запрыгнул Барсик, принявшись драть острыми когтями мягкую нежную плоть. Ребенок заревел, неловко размахивая тонкими руками. Я поспешил на помощь, но взбешенный кот так просто не давался: чем больше я пытался схватить его, тем глубже он вонзал когти в виски своей жертвы. Когда я ощутил липкую кровь на своих пальцах и шерсти животного, я изо всей силы сжал его лапы, едва-едва не ломая кости. Барсик жалобно взвизгнул и отскочил. Убегать он не стал, а сел возле входа, откуда стали поблескивать два злобных огонька.
Я запер его в кабинете, после чего вызвал врачей. Они перемазали Диму зеленкой, замотали его голову бинтами, отругали меня, но все же сказали, что ничего особо опасного не произошло, хотя и чудом — ведь кот запросто мог выцарапать глаза. Я пообещал отвести Барсика к ветеринару, проверить на бешенство, а также с удвоенным вниманием следить за маленьким пациентом.
К сожалению, первое обязательство я выполнить не смог, ибо Барсик не дожил до его исполнения.
Это случилось вскоре после ночного кошмара.
Весь следующий день я посвятил делам в институте: прочитал пару лекций, пообщался с аспирантами, уладил кое-какие бумажные вопросы и лишь поздним вечером, необычайно усталый, вернулся домой. Идти в ветклинику не было сил, посему я позвонил декану и предупредил, что завтра задержусь.
Дима уже дремал, что мне показалось странным (и вместе с тем успокоительным), а вот Барсик явно нервничал, издавая жуткий утробный звук. Я погладил его, испытывая чувство вины за появившуюся у него хромоту, однако кот не обратил на меня никакого внимания — он напряженно следил за дверью, точно сторожа незваного гостя.
С нехорошим ощущением я лег в постель, готовясь дремать вполглаза. Но усталость взяла свое, и я крепко, с удовольствием проспал до утра. Пробудившись, когда солнце только-только начало подниматься и поставив разогреваться чайник, я побрел в уборную, спотыкаясь спросонья о стены.
В багровой воде унитаза плавала голова Барсика. Грязная слипшаяся шерсть, полуприкрытые веки, сквозь которые виднелись тусклые белки, и тяжелый запах гнили — таким я последний раз видел своего питомца. Меня стошнило в раковину. Краем глаза я заметил в ванной что-то черное вперемешку с красным.
Страница 3 из 6
