Посторонний, или Взгляд извне

Я раздражённо вздохнул.

— Тогда не знаю. Собственно, не всё ли равно? Тут, дражайший пришелец, твои доводы начинают казаться похожими на спекулятивные аргументы христианского писателя Льюиса — на тему того, что если человек по своей человеческой природе к чему-то стремится, то это «нечто», дескать, обязательно должно быть. Почему бы это вдруг? Растения тянутся вверх. Они бы тянулись вверх, даже оказавшись под стеклянной непробиваемой преградой на высоте сантиметра, стремясь к невозможному. Человеческая же природа по сути своей содержит в себе стремление к невозможному — ты сам говорил только что о том, как люди планомерно ставят перед собой всё более и более высокие барьеры лишь для последующей постановки ещё более высоких. Стоит ли удивляться, что люди сознательно и подсознательно склонны к нагромождению в уме архисложных конструкций, выдумыванию идеальных существ и сверхблагообразных общественных отношений или миров?

Олег, переставший смотреть на меня где-то в середине моей тирады, повертел в руке пачку чая. Выражение его лица было явственно виноватым.

По-прежнему не глядя на меня, он протянул руку к чайнику и чуть качнул его — проверить, осталась ли вода? — после чего нажал кнопку на его боку.

— Жажда. Быть человеком — значит, разделять человеческие слабости. Не возражаешь?

Понемногу отходя от полемического пыла, я кивнул.

— Мне не хотелось активировать блок защиты, — еле слышно на фоне шума вновь закипающего кипятильника проговорил Олег, накладывая сахар в чашку.

Я не был уверен, что правильно расслышал.

— Прости, активировать — что? Что-то на твоём корабле?

— Нет.

— Олег замолчал, колеблясь между двумя сортами чая — обычным чёрным и черничным не тонизирующим. Мне показалось, что колебание его имеет и ещё какую-то причину.

— Помнишь, мы говорили о том, что большинство людей строго тяготеет как минимум на поведенческом уровне либо к религиозному или околорелигиозному мистицизму, либо к атеизму… Так обычно бывает в случае сражения между двумя силами, как минимум одна из которых обладает чётким полюсом влияния.

Тон Олега был на этот раз совершенно будничным, словно он говорил не о мировоззрении, а о погоде на ближайшие сутки. Вновь сделав паузу, он взял чайник и не спеша наполнил свою чашку кипятком.

— У людей присутствует в мозгу нейронный контур, одной из функций которого является подчинение носителя определённой целевой программе при некоторых условиях, — так же буднично проговорил он, дуя на чай. Мне показалось, что будничность его тона нарочита, словно бы наиграна.

— Это как? Все мы — зомби?

— Потенциальные, — Олег погрозил мне ложкой, которой только что размешивал сахар. Домашняя будничность этого жеста тоже показалась мне искусственной, словно бы нарочито успокаивающей, хотя пафос беседы она снижала.

— Есть предположение, что к настоящему времени контур этот в человеке может быть полностью активирован лишь при его добровольном согласии. Хотя, возможно, здесь я делаю ошибку, чрезмерно ведясь на ваш земной фольклор.

— Поясни.

— На этот раз я был скорее озадачен, чем раздражён.

Олег подул на чай в ложечке.

— Ну, что тут непонятного? Что есть по сути поиск смысла существования, как не поиск некоего неведомого властелина — или поставленной оным задачи?

Он не торопясь отхлебнул чай.

— Человечество — проект искусственный. Будучи искусственным проектом, оно было создано так, чтобы служить определённым целям, но вышло из-под контроля. Служебная, однако, часть человеческого сознания не забыла о своих функциях и периодически пытается вслепую задействовать их.

— Иерархический инстинкт?

Поморщившись, Олег вновь потянулся за сахарницей.

— Не только. Иерархический инстинкт как раз более или менее объясним эволюцией земных организмов или организмов вообще.

— Он с задумчивым видом добавил в чашку пол-ложечки сахару.

— Контур подчинения в человеческом мозгу активируется под действием особых переменных, причём объяснить это одним лишь иерархическим инстинктом нельзя.

— Переменных?

Олег повертел в воздухе ложечкой.

— Переменные эти частично обозначил в одном из своих рассказов ещё писатель Достоевский. «Чудо. Авторитет. Тайна». Кстати, — рассеянно улыбнулся он, — иногда эти три переменные, встречаясь в лице противоположного пола, могут инициировать механизм романтической влюблённости. Но мы сейчас не о том. Изучая сектоведение, науку о механизмах возникновения и распространения религиозных тоталитарных сект, я, с одной стороны, неоднократно видел странные психические симптомы в умах лидеров этих движений — симптомы, которые современной психиатрией были бы классифицированы как бредоподобные или сумеречные, а средневековой демонологией были бы определены как одержимость, — с другой стороны, видел, как то или иное сектантское учение словно целенаправленно подбирает ключик к замку внутри человеческого мозга.