Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
Добавить в моё избранное
355 мин, 33 сек 14025
Я осталась одна. Я ходила из комнаты в комнату, колотила кулаками по стенам, плакала, стиснув зубы, я кружилась на одном месте. Никакой Матери Изиды нет.
И богов нет. философы — дураки. Песнопения поэтов — ложь.
Я рыдала и рвала на себе волосы; я рвала свое платье, это было так естественно, словно я следовала новому обычаю. Я переворачивала столы и стулья.
Временами я чувствовала великую радость, свободу от всяких условностей и фальши, от всего, что держит в заложниках тело и душу.
И тогда я погружалась в благоговейную природу этой свободы, как будто самого дома не существовало, как будто темноте неведомы стены.
В такой агонии я провела три ночи и три дня. Я забыла о пище. Я забыла о воде. Я ни разу не зажигала лампу. Почти полная луна в достаточной степени освещала этот бессмысленный лабиринт, состоявший из маленьких комнат с расписанными стенами.
Сон оставил меня навсегда. Сердце колотилось. Руки и ноги сводило, они слабели и снова напрягались.
Периодически я ложилась на мягкую влажную землю во дворе, словно совершая ритуал за моего отца, потому что никто не положил его тело на мягкую влажную землю, как полагается делать сразу после смерти — перед похоронами.
Я неожиданно поняла, почему это бесчестие — тот факт, что никто не положил его израненное тело на землю, — столь знаменательно. Я осознала важность этого упущения в такой степени, в какой мало кто и мало что знает. Оно имело первостепенное значение, так как не имело никакого значения вообще!
«Живи, Лидия!»
Я смотрела на низкие кроны деревьев в саду. Я испытывала странную благодарность за то, что в этом земном мраке я достаточно долго не закрывала глаз, чтобы увидеть подобные вещи.
Я процитировала Лукреция: «… на тела основные природа все разлагает опять…»
— Безумие!
Как я уже сказала, я бродила, ползала, рыдала и плакала три дня и три ночи.
Я села и осознала, что смотрю прямо на ларарий, святилище домашних богов.
Это, конечно, столовая, а там — диваны, а здесь — великолепная двойная кровать!
Ларарий представлял собой треугольное святилище, маленький храм с тремя фронтонами, внутри стояли фигуры старых домашних богов. Никто в этом городе богохульников не вынес их отсюда вместе с покойницей.
Цветы завяли. Огонь погас сам по себе. Никто не затушил его, как полагается, вином.
В разорванном платье я поползла на четвереньках в сад перистиля, чтобы набрать цветов для этих богов. Я нашла дрова и разожгла священный огонь.
Я смотрела на богов. Часами не сводила с них глаз. Я думала, что больше никогда уже не пошевелюсь.
Спустилась ночь.
«Не спать! — прошептала я. — Стоять на вахте всю ночь! Египтяне, они поджидают тебя в темноте! Луна, смотри, она почти полная, до полнолуния осталось не более одной-двух ночей»
Но худший период моей агонии уже прошел, я была совершенно измотана и буквально провалилась в сон.
Сон как бы говорил:
«Хватит волноваться»
Начались видения.
Я увидела мужчин в золотых мантиях.
«Теперь тебя отведут в святилище»
Но что там? Мне не хотелось смотреть.
«Наша Мать, наша возлюбленная скорбящая Мать» — сказал жрец. На стенах были изображены профили египтян и слова, написанные рисунками. Здесь жгли мирру.
«Иди, — сказали те, кто держал меня. — Теперь все нечистое ушло от тебя, и ты испьешь из священного Источника»
Я слышала женский плач и стоны. Перед тем как войти в большие покои, я в них заглянула. На тронах сидели царь и царица, царь неподвижно смотрел в пустоту, как будто видел последний сон, а царица пыталась освободиться от золотых оков. На ней была корона Верхнего и Нижнего Египта. И плиссированные льняные одеяния. Не парик, а настоящие косы. Она плакала, и на белых щеках оставались красные пятна. Красные пятна на ожерелье и на груди. Она казалась замаранной и: опозоренной.
«Моя Мать, моя богиня, — сказала я. — Но это же чудовищно»
Я заставила себя проснуться. Села и положила руку на ларарий, потом посмотрела на проявившуюся в лучах восходящего солнца паутину на деревьях.
Мне показалось, что я слышу, как вокруг шепчутся на древнеегипетском языке. Я этого не допущу! Не сойду с ума! Хватит! Единственный, кого я любила, мой отец, сказал: «Живи!»
Пора действовать. Вставать и приниматься за дело. Внезапно я ощутила в себе силы и почувствовала, что готова действовать.
Долгие ночи скорби и рыданий стали эквивалентом посвящения в храме.
И богов нет. философы — дураки. Песнопения поэтов — ложь.
Я рыдала и рвала на себе волосы; я рвала свое платье, это было так естественно, словно я следовала новому обычаю. Я переворачивала столы и стулья.
Временами я чувствовала великую радость, свободу от всяких условностей и фальши, от всего, что держит в заложниках тело и душу.
И тогда я погружалась в благоговейную природу этой свободы, как будто самого дома не существовало, как будто темноте неведомы стены.
В такой агонии я провела три ночи и три дня. Я забыла о пище. Я забыла о воде. Я ни разу не зажигала лампу. Почти полная луна в достаточной степени освещала этот бессмысленный лабиринт, состоявший из маленьких комнат с расписанными стенами.
Сон оставил меня навсегда. Сердце колотилось. Руки и ноги сводило, они слабели и снова напрягались.
Периодически я ложилась на мягкую влажную землю во дворе, словно совершая ритуал за моего отца, потому что никто не положил его тело на мягкую влажную землю, как полагается делать сразу после смерти — перед похоронами.
Я неожиданно поняла, почему это бесчестие — тот факт, что никто не положил его израненное тело на землю, — столь знаменательно. Я осознала важность этого упущения в такой степени, в какой мало кто и мало что знает. Оно имело первостепенное значение, так как не имело никакого значения вообще!
«Живи, Лидия!»
Я смотрела на низкие кроны деревьев в саду. Я испытывала странную благодарность за то, что в этом земном мраке я достаточно долго не закрывала глаз, чтобы увидеть подобные вещи.
Я процитировала Лукреция: «… на тела основные природа все разлагает опять…»
— Безумие!
Как я уже сказала, я бродила, ползала, рыдала и плакала три дня и три ночи.
Глава 4
В конце концов как-то утром, когда сквозь отверстие в крыше просочились солнечные лучи, я посмотрела на предметы, стоявшие в комнате, и поняла, что я их не узнаю, что понятия не имею, зачем они нужны. Я не знала, как они называются. Я слишком отдалилась от них, чтобы давать им определения. Я не знала даже, где нахожусь.Я села и осознала, что смотрю прямо на ларарий, святилище домашних богов.
Это, конечно, столовая, а там — диваны, а здесь — великолепная двойная кровать!
Ларарий представлял собой треугольное святилище, маленький храм с тремя фронтонами, внутри стояли фигуры старых домашних богов. Никто в этом городе богохульников не вынес их отсюда вместе с покойницей.
Цветы завяли. Огонь погас сам по себе. Никто не затушил его, как полагается, вином.
В разорванном платье я поползла на четвереньках в сад перистиля, чтобы набрать цветов для этих богов. Я нашла дрова и разожгла священный огонь.
Я смотрела на богов. Часами не сводила с них глаз. Я думала, что больше никогда уже не пошевелюсь.
Спустилась ночь.
«Не спать! — прошептала я. — Стоять на вахте всю ночь! Египтяне, они поджидают тебя в темноте! Луна, смотри, она почти полная, до полнолуния осталось не более одной-двух ночей»
Но худший период моей агонии уже прошел, я была совершенно измотана и буквально провалилась в сон.
Сон как бы говорил:
«Хватит волноваться»
Начались видения.
Я увидела мужчин в золотых мантиях.
«Теперь тебя отведут в святилище»
Но что там? Мне не хотелось смотреть.
«Наша Мать, наша возлюбленная скорбящая Мать» — сказал жрец. На стенах были изображены профили египтян и слова, написанные рисунками. Здесь жгли мирру.
«Иди, — сказали те, кто держал меня. — Теперь все нечистое ушло от тебя, и ты испьешь из священного Источника»
Я слышала женский плач и стоны. Перед тем как войти в большие покои, я в них заглянула. На тронах сидели царь и царица, царь неподвижно смотрел в пустоту, как будто видел последний сон, а царица пыталась освободиться от золотых оков. На ней была корона Верхнего и Нижнего Египта. И плиссированные льняные одеяния. Не парик, а настоящие косы. Она плакала, и на белых щеках оставались красные пятна. Красные пятна на ожерелье и на груди. Она казалась замаранной и: опозоренной.
«Моя Мать, моя богиня, — сказала я. — Но это же чудовищно»
Я заставила себя проснуться. Села и положила руку на ларарий, потом посмотрела на проявившуюся в лучах восходящего солнца паутину на деревьях.
Мне показалось, что я слышу, как вокруг шепчутся на древнеегипетском языке. Я этого не допущу! Не сойду с ума! Хватит! Единственный, кого я любила, мой отец, сказал: «Живи!»
Пора действовать. Вставать и приниматься за дело. Внезапно я ощутила в себе силы и почувствовала, что готова действовать.
Долгие ночи скорби и рыданий стали эквивалентом посвящения в храме.
Страница 32 из 98
