Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
Добавить в моё избранное
355 мин, 33 сек 14030
Он перевел глаза на торговца и окинул его презрительным взглядом.
«Девушки-рабыни с тобой в безопасности? — снисходительно поинтересовалась я. — Или тебе нравятся мальчики?»
«Мне можно полностью доверять! — сердито заявил раб. — Я не способен замышлять преступления против своего хозяина»
«А если я захочу взять тебя в постель? Я — хозяйка дома, дважды вдовела, живу одна, и я — римлянка»
Его лицо потемнело. Я не могла понять, какие именно эмоции отразились на нем — грусть, нерешительность, смущение и в завершение всего — растерянность?
«Ну?» — спросила я.
«Скажем так, госпожа. Мои декламации Овидия принесут вам гораздо больше наслаждения, чем любые мои попытки воплощения его стихов в жизнь»
«Понятно, — кивнула я. — Тебе нравятся мальчики»
«Я родился рабом, госпожа. Я жил с мальчиками. Я больше ничего не знаю. И мне больше ничего не нужно»
Его лицо приобрело малиновый оттенок, он опустил глаза. Очаровательная афинская скромность.
Я жестом велела ему сесть.
Он проделал это с удивительной легкостью и грацией, если учесть не слишком благоприятные обстоятельства: жара, грязь, толпа, хрупкий табурет и шатающийся стол.
Он взял перо и быстро написал на безупречном греческом языке:
«Неужели я по глупости оскорбил эту прекрасную ученую даму, обладающую исключительным терпением? Неужели я своей опрометчивостью навлек на себя собственную гибель?»
Чуть ниже приписал по-латыни:
«Неужели прав Лукреций, говоря нам, что смерти нечего страшиться?»
Он на секунду задумался и добавил вновь по-гречески:
«Неужели Вергилий и Гораций действительно равны нашим великим поэтам? Неужели римляне искренне так считают или же просто надеются на это, учитывая свои достижения в прочих искусствах?»
Все это я прочитала внимательно и с улыбкой. Я в него просто влюбилась. Окинув взором его тонкий нос и раздвоенный подбородок, я заглянула в обращенные ко мне зеленые глаза.
«Как ты до этого дошел? — спросила я. — Лавка рабов в Антиохии? Ты и вправду вырос в Афинах, как утверждаешь»
Он попытался встать, чтобы ответить. Я заставила его сесть.
«Не могу ничего вам ответить, — сказал он. — Скажу только, что мой господин очень любил меня, что он умер в своей постели, окруженный семьей. А я оказался здесь»
«Почему же он не отпустил тебя на волю по завещанию?»
«Отпустил, госпожа, и выделил мне средства»
«Что же произошло?»
«Больше я ничего не могу сказать»
«Почему? Кто тебя продал? Зачем?»
«Госпожа, — сказал он, — прошу вас, оцените мою верность дому, где я прослужил всю жизнь. Большего я сказать не могу. Если я стану вашим слугой, я буду столь же верен и вам. Ваш дом станет моим домом, священным для меня во всех отношениях. Что бы ни произошло в его стенах, в них оно и останется. Я говорю о добродетели и доброте моего господина, потому что это правда. Позвольте мне больше ни о чем не рассказывать»
Возвышенная греческая мораль.
«Пиши еще, быстрее!» — воскликнул работорговец.
«Успокойтесь, — ответила я ему. — Он написал достаточно»
Прекрасный темноволосый раб, этот соблазнительно красивый одноногий мужчина, погрузился в скорбь и смотрел вдаль, на Форум, где у начала улицы взад-вперед сновали люди.
«А что мне делать, будь я свободен? —спросил он, глядя на меня несколько свысока от сознания своего полного одиночества. — Целыми днями переписывать книги у торговцев за гроши? Писать письма? Мой господин рисковал своей жизнью, спасая меня от кабана. Я служил под командованием Тиберия в Иллирии, где с пятнадцатью легионами он положил конец мятежам. Я отрубил человеку голову, чтобы спасти своего господина. И кто я теперь?»
Мне было больно.
«Кто я теперь? — повторил он. — Будь я свободен, я едва бы сводил концы с концами, спал в грязной лачуге, мою ногу отрубили бы и украли!»
Я охнула и прикрыла рот рукой.
Он смотрел на меня со слезами на глазах, и голос его стал еще мягче, но выговор — отчетливее:
«О, я мог бы преподавать философию вон там, под аркой, лепетать о Диогене и притворяться, что мне, как его последователю, нравится ходить в лохмотьях. Что за цирк! Вы уже видели? Никогда в жизни я не встречал столько философов, как в этом городе! Посмотрите, когда пойдете обратно. Знаете, что приходится делать, чтобы преподавать здесь философию? Приходится врать. Приходится как можно быстрее изливать слова на молодых людей, мрачно молчать, если нечего ответить, выдумывать чепуху и приписывать ее стоикам»
Он умолк и отчаянно пытался взять себя в руки.
Я почти плакала.
«Но, понимаете ли, я не мастер врать, — продолжал он. — Вот почему в разговоре с вами, прекрасная дама, я все испортил»
Моя решимость разбилась вдребезги, раны открылись.
«Девушки-рабыни с тобой в безопасности? — снисходительно поинтересовалась я. — Или тебе нравятся мальчики?»
«Мне можно полностью доверять! — сердито заявил раб. — Я не способен замышлять преступления против своего хозяина»
«А если я захочу взять тебя в постель? Я — хозяйка дома, дважды вдовела, живу одна, и я — римлянка»
Его лицо потемнело. Я не могла понять, какие именно эмоции отразились на нем — грусть, нерешительность, смущение и в завершение всего — растерянность?
«Ну?» — спросила я.
«Скажем так, госпожа. Мои декламации Овидия принесут вам гораздо больше наслаждения, чем любые мои попытки воплощения его стихов в жизнь»
«Понятно, — кивнула я. — Тебе нравятся мальчики»
«Я родился рабом, госпожа. Я жил с мальчиками. Я больше ничего не знаю. И мне больше ничего не нужно»
Его лицо приобрело малиновый оттенок, он опустил глаза. Очаровательная афинская скромность.
Я жестом велела ему сесть.
Он проделал это с удивительной легкостью и грацией, если учесть не слишком благоприятные обстоятельства: жара, грязь, толпа, хрупкий табурет и шатающийся стол.
Он взял перо и быстро написал на безупречном греческом языке:
«Неужели я по глупости оскорбил эту прекрасную ученую даму, обладающую исключительным терпением? Неужели я своей опрометчивостью навлек на себя собственную гибель?»
Чуть ниже приписал по-латыни:
«Неужели прав Лукреций, говоря нам, что смерти нечего страшиться?»
Он на секунду задумался и добавил вновь по-гречески:
«Неужели Вергилий и Гораций действительно равны нашим великим поэтам? Неужели римляне искренне так считают или же просто надеются на это, учитывая свои достижения в прочих искусствах?»
Все это я прочитала внимательно и с улыбкой. Я в него просто влюбилась. Окинув взором его тонкий нос и раздвоенный подбородок, я заглянула в обращенные ко мне зеленые глаза.
«Как ты до этого дошел? — спросила я. — Лавка рабов в Антиохии? Ты и вправду вырос в Афинах, как утверждаешь»
Он попытался встать, чтобы ответить. Я заставила его сесть.
«Не могу ничего вам ответить, — сказал он. — Скажу только, что мой господин очень любил меня, что он умер в своей постели, окруженный семьей. А я оказался здесь»
«Почему же он не отпустил тебя на волю по завещанию?»
«Отпустил, госпожа, и выделил мне средства»
«Что же произошло?»
«Больше я ничего не могу сказать»
«Почему? Кто тебя продал? Зачем?»
«Госпожа, — сказал он, — прошу вас, оцените мою верность дому, где я прослужил всю жизнь. Большего я сказать не могу. Если я стану вашим слугой, я буду столь же верен и вам. Ваш дом станет моим домом, священным для меня во всех отношениях. Что бы ни произошло в его стенах, в них оно и останется. Я говорю о добродетели и доброте моего господина, потому что это правда. Позвольте мне больше ни о чем не рассказывать»
Возвышенная греческая мораль.
«Пиши еще, быстрее!» — воскликнул работорговец.
«Успокойтесь, — ответила я ему. — Он написал достаточно»
Прекрасный темноволосый раб, этот соблазнительно красивый одноногий мужчина, погрузился в скорбь и смотрел вдаль, на Форум, где у начала улицы взад-вперед сновали люди.
«А что мне делать, будь я свободен? —спросил он, глядя на меня несколько свысока от сознания своего полного одиночества. — Целыми днями переписывать книги у торговцев за гроши? Писать письма? Мой господин рисковал своей жизнью, спасая меня от кабана. Я служил под командованием Тиберия в Иллирии, где с пятнадцатью легионами он положил конец мятежам. Я отрубил человеку голову, чтобы спасти своего господина. И кто я теперь?»
Мне было больно.
«Кто я теперь? — повторил он. — Будь я свободен, я едва бы сводил концы с концами, спал в грязной лачуге, мою ногу отрубили бы и украли!»
Я охнула и прикрыла рот рукой.
Он смотрел на меня со слезами на глазах, и голос его стал еще мягче, но выговор — отчетливее:
«О, я мог бы преподавать философию вон там, под аркой, лепетать о Диогене и притворяться, что мне, как его последователю, нравится ходить в лохмотьях. Что за цирк! Вы уже видели? Никогда в жизни я не встречал столько философов, как в этом городе! Посмотрите, когда пойдете обратно. Знаете, что приходится делать, чтобы преподавать здесь философию? Приходится врать. Приходится как можно быстрее изливать слова на молодых людей, мрачно молчать, если нечего ответить, выдумывать чепуху и приписывать ее стоикам»
Он умолк и отчаянно пытался взять себя в руки.
Я почти плакала.
«Но, понимаете ли, я не мастер врать, — продолжал он. — Вот почему в разговоре с вами, прекрасная дама, я все испортил»
Моя решимость разбилась вдребезги, раны открылись.
Страница 37 из 98
