Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
Добавить в моё избранное
355 мин, 33 сек 14000
С этой помадой я могла улыбаться.
На мне были эти перчатки из черного шелка с отрезанными концами, чтобы пальцы сохраняли чувствительность, а чтобы ногти не сверкали в кафе, как хрусталь, я намазала их сажей. Ты поцеловал протянутую мною руку.
В тебе остались прежняя смелость и приверженность внешним приличиям. А потом ты очень тепло улыбнулся, и в этой улыбке, по-моему, было больше от тебя прежнего — ты казался слишком мудрым для столь молодого и крепкого существа. Твоя поистине идеальная внешность привела меня в восхищение.
«Вы не представляете, как я рад, — сказал ты, — что вы пришли и позволили мне сесть к вам за столик»
«Я захотела этого только благодаря тебе, — ответила я, поднимая руки, и заметила, что, несмотря на сажу, сияние моих ногтей слепит тебе глаза.»
Я потянулась к тебе, ожидая, что ты вот-вот отпрянешь, но вместо этого ты накрыл темной и теплой ладонью мои холодные белые пальцы.
«Вы воспринимаете меня как. живое существо?» — спросила я.
«О да, определенно, — как сияющее и совершенно живое существо»
Мы заказали кофе — ведь этого ожидали от нас смертные, — и, получая от его тепла и аромата больше удовольствия, чем они могут себе представить, даже поболтали ложечками в чашках. Передо мной поставили красный десерт.
Десерт, конечно, по-прежнему стоит на столе. Я заказала его просто потому, что он красный — клубника в сиропе, с резким сладким запахом, который понравился бы пчелам.
Твои льстивые речи вызвали у меня улыбку. Но они мне понравились. Я их игриво передразнила. Я сбросила капюшон и тряхнула головой, чтобы мои густыe, темно-коричневые волосы замерцали на свету.
Конечно, смертные не обратят на них такого внимания, как на светлые волосы Мариуса или Лестата. Но я люблю свои волосы, мне нравится, как они окутывают мои плечи, — и мне понравилось то, что я прочла в твоих глазах.
«Где-то глубоко во мне кроется женщина» — сказала я.
Писать все это здесь, в блокноте, оставшись в одиночестве, — значит придать чрезмерное значение вполне тривиальному моменту, и признание в этом кажется мне ужасным.
Дэвид, чем больше я пишу, тем больше меня увлекает концепция повествования, тем больше я убеждаюсь в важности согласованности и последовательности, которые возможны на бумаге, но не в жизни.
Но я ведь даже не предполагала, что вообще решусь прикоснуться к твоей ручке. Мы просто разговаривали.
«Пандора, тот, кто не способен видеть в вас женщину, попросту глупец» — сказал ты.
«Как разозлился бы Мариус, узнав, что мне приятно это слышать, — откликнулась я. — Нет. Он, скорее, использовал бы это как сильный аргумент в свою пользу. Я ушла от него, ушла, не сказав ни слова. Нашa последняя встреча произошла задолго до того, как Лестат устроил свою эскападу и бегал в человеческом теле, задолго до того, как он повстречался с Мемнохом-дьяволом… Я бросила Мариуса, а теперь мне вдруг захотелось, чтобы он был рядом! Захотелось поговорить с ним так, как разговариваю с тобой»
Ты явно беспокоился за меня, и не без причины. Каким-то образом тебе, вероятно, было известно, что вот уже много-много унылых лет ничто не приводило меня в такое сильное возбуждение.
«Не будете ли вы так добры, Пандора, написать для меня историю своей жизни?»
Твоя просьба застала меня врасплох и удивила до глубины души.
«Вот в этих блокнотах, — настаивал ты. — Напишите о тех временах, когда вы были действительно живы, когда встретились с Мариусом; напишите все, что сочтете нужным, о Мариусе. Но больше всего меня интересует ваша история»
Я застыла от удивления.
«Зачем тебе это могло понадобиться?»
Ты не ответил.
«Дэвид, ты, разумеется, не вернулся в этот человеческий орден, в Таламаску? Им слишком много известно…»
Ты поднял руку.
«Нет, и никогда не вернусь. Если у меня и были какие-то сомнения на этот счет, их раз и навсегда развеяли архивы Маарет»
«Она позволила тебе увидеть свои архивы, книги, которые она хранит в течение всего этого времени?»
«Да, это, знаете ли, было удивительно… целый склад табличек, свитков, рукописей — книг и стихов, созданных культурами, о которых, насколько мне известно, мир ничего не знает. Книги, затерянные во времени. Конечно, она запретила мне открывать другим то, что я в них обнаружил, или подробно рассказывать о нашей встрече. Она сказала, что было бы слишком опрометчиво вмешиваться, и подтвердила ваши опасения, что я могу обратиться к Талама
— к своим старым смертным друзьям-экстрасенсам. Я этою не сделал. И не сделаю. Но эту клятву сдержать очень легко
«Отчего же?»
«Пандора, увидев эти старые письмена, я понял, что больше не человек. Я понял, что лежащая передо мной история человечества больше мне не принадлежит! Отныне я не имею к нему отношения. — Ты обвел глазами комнату.
На мне были эти перчатки из черного шелка с отрезанными концами, чтобы пальцы сохраняли чувствительность, а чтобы ногти не сверкали в кафе, как хрусталь, я намазала их сажей. Ты поцеловал протянутую мною руку.
В тебе остались прежняя смелость и приверженность внешним приличиям. А потом ты очень тепло улыбнулся, и в этой улыбке, по-моему, было больше от тебя прежнего — ты казался слишком мудрым для столь молодого и крепкого существа. Твоя поистине идеальная внешность привела меня в восхищение.
«Вы не представляете, как я рад, — сказал ты, — что вы пришли и позволили мне сесть к вам за столик»
«Я захотела этого только благодаря тебе, — ответила я, поднимая руки, и заметила, что, несмотря на сажу, сияние моих ногтей слепит тебе глаза.»
Я потянулась к тебе, ожидая, что ты вот-вот отпрянешь, но вместо этого ты накрыл темной и теплой ладонью мои холодные белые пальцы.
«Вы воспринимаете меня как. живое существо?» — спросила я.
«О да, определенно, — как сияющее и совершенно живое существо»
Мы заказали кофе — ведь этого ожидали от нас смертные, — и, получая от его тепла и аромата больше удовольствия, чем они могут себе представить, даже поболтали ложечками в чашках. Передо мной поставили красный десерт.
Десерт, конечно, по-прежнему стоит на столе. Я заказала его просто потому, что он красный — клубника в сиропе, с резким сладким запахом, который понравился бы пчелам.
Твои льстивые речи вызвали у меня улыбку. Но они мне понравились. Я их игриво передразнила. Я сбросила капюшон и тряхнула головой, чтобы мои густыe, темно-коричневые волосы замерцали на свету.
Конечно, смертные не обратят на них такого внимания, как на светлые волосы Мариуса или Лестата. Но я люблю свои волосы, мне нравится, как они окутывают мои плечи, — и мне понравилось то, что я прочла в твоих глазах.
«Где-то глубоко во мне кроется женщина» — сказала я.
Писать все это здесь, в блокноте, оставшись в одиночестве, — значит придать чрезмерное значение вполне тривиальному моменту, и признание в этом кажется мне ужасным.
Дэвид, чем больше я пишу, тем больше меня увлекает концепция повествования, тем больше я убеждаюсь в важности согласованности и последовательности, которые возможны на бумаге, но не в жизни.
Но я ведь даже не предполагала, что вообще решусь прикоснуться к твоей ручке. Мы просто разговаривали.
«Пандора, тот, кто не способен видеть в вас женщину, попросту глупец» — сказал ты.
«Как разозлился бы Мариус, узнав, что мне приятно это слышать, — откликнулась я. — Нет. Он, скорее, использовал бы это как сильный аргумент в свою пользу. Я ушла от него, ушла, не сказав ни слова. Нашa последняя встреча произошла задолго до того, как Лестат устроил свою эскападу и бегал в человеческом теле, задолго до того, как он повстречался с Мемнохом-дьяволом… Я бросила Мариуса, а теперь мне вдруг захотелось, чтобы он был рядом! Захотелось поговорить с ним так, как разговариваю с тобой»
Ты явно беспокоился за меня, и не без причины. Каким-то образом тебе, вероятно, было известно, что вот уже много-много унылых лет ничто не приводило меня в такое сильное возбуждение.
«Не будете ли вы так добры, Пандора, написать для меня историю своей жизни?»
Твоя просьба застала меня врасплох и удивила до глубины души.
«Вот в этих блокнотах, — настаивал ты. — Напишите о тех временах, когда вы были действительно живы, когда встретились с Мариусом; напишите все, что сочтете нужным, о Мариусе. Но больше всего меня интересует ваша история»
Я застыла от удивления.
«Зачем тебе это могло понадобиться?»
Ты не ответил.
«Дэвид, ты, разумеется, не вернулся в этот человеческий орден, в Таламаску? Им слишком много известно…»
Ты поднял руку.
«Нет, и никогда не вернусь. Если у меня и были какие-то сомнения на этот счет, их раз и навсегда развеяли архивы Маарет»
«Она позволила тебе увидеть свои архивы, книги, которые она хранит в течение всего этого времени?»
«Да, это, знаете ли, было удивительно… целый склад табличек, свитков, рукописей — книг и стихов, созданных культурами, о которых, насколько мне известно, мир ничего не знает. Книги, затерянные во времени. Конечно, она запретила мне открывать другим то, что я в них обнаружил, или подробно рассказывать о нашей встрече. Она сказала, что было бы слишком опрометчиво вмешиваться, и подтвердила ваши опасения, что я могу обратиться к Талама
ске
»— к своим старым смертным друзьям-экстрасенсам. Я этою не сделал. И не сделаю. Но эту клятву сдержать очень легко
«Отчего же?»
«Пандора, увидев эти старые письмена, я понял, что больше не человек. Я понял, что лежащая передо мной история человечества больше мне не принадлежит! Отныне я не имею к нему отношения. — Ты обвел глазами комнату.
Страница 7 из 98
