Посвящается Стэну, Кристоферу, Майклу и Говарду; Розарио и Патрисии; Памеле и Элейн; и Никколо. Этот роман Витторио посвящает жителям Флоренции, Италия...
Добавить в моё избранное
336 мин, 42 сек 16083
И тут все хором стали требовать моей смерти.
— Нет! — наперекор всем кричала Урсула, в мольбе протягивая руки к Властелину.— Флориан, умоляю вас!
— Казнить, казнить, казнить,— нараспев выкликали остальные, сначала вдвоем, затем втроем, а потом все четверо.
— Мой Властелин,— произнес Старейший, но я едва различал его голос,— он всего лишь мальчик. Отправь его в голубятню — побудет в стае ночь-другую и даже имя свое забудет — станет таким же ручным и откормленным, как и все.
— Убей его сейчас же! — чей-то громкий голос перекрыл все остальные.
— Покончить с ним! — орали другие.
Криков становилось все больше, возмущение росло.
Затем раздался пронзительный вопль, и его сразу же подхватили другие:
— Разорвать его на части! Немедленно! Сделай это!
— Да, да, да! — возгласы теперь звучали словно барабанная дробь.
Годрик, Старейший, громко прокричал, требуя тишины, как раз в тот момент, когда множество ледяных рук вцепились в меня со всех сторон.
Я сразу припомнил: когда-то во Флоренции мне довелось стать свидетелем того, как толпа буквально растерзала человека. Я оказался слишком близко, и меня самого едва не затоптало скопище таких же, как я, невольных очевидцев расправы, стремившихся поскорее унести оттуда ноги.
Так что мне не приходилось теряться в догадках относительно своей дальнейшей участи. Я также не мог примириться с такой расправой, как и с любым другим видом смерти, незыблемо уверовав, как мне кажется, в праведность своего гнева и в собственную нравственность.
Но Годрик приказал кровопийцам посторониться. И вся эта бледнолицая компания отступила с изысканной вежливостью, граничившей с манерностью, и показной скромностью, склонив головы или отвернувшись в сторону, как если бы они не имели ни малейшего отношения к случившейся всего миг тому назад свалке.
Я продолжал неотрывно смотреть на Властелина, в лице которого горела такая ярость, что оно казалось почти человеческим: кровь пульсировала в висках, губы потемнели и, при всей красоте их формы, стали походить на багровый шрам. Его темно-золотые волосы казались почти каштановыми, а синие глаза наполнились печалью.
— Я считаю, что его следует поместить вместе с остальными,— повторил Годрик, лысый Старейший.
И тут же раздались громкие рыдания Урсулы — она не могла больше сдерживаться. Я повернулся, чтобы взглянуть на нее: склонив голову, она закрыла руками лицо, а между ее длинных пальцев капля за каплей сочились кровавые слезы.
— Не плачь, Урсула, ты сделала все, что могла,— попытался я найти слова утешения.— Спасти меня невозможно.
Годрик обернулся и взглянул на меня, высоко вздернув складку брови. На этот раз я оказался так близко к нему, что сумел разглядеть несколько седых волосинок, еще остававшихся на мертвенно-белом лысом черепе и на том месте, где должны быть брови.
Урсула вынула розовую салфетку из складок длинного, сшитого по французской моде платья с высокой талией,— бледно-розовый комочек, украшенный по углам зелеными листьями и красными гвоздиками, и, отерев им свои прелестные красные слезы, бросила на меня исполненный страсти взгляд.
— Выход из моего затруднительного положения невозможен,— сказал я.— Ты сделала все мыслимое, чтобы спасти меня. Если бы можно было, я обнял бы тебя, чтобы защитить от этих страданий. Но этот дикий зверь удерживает меня в плену.
Отовсюду из группы людей, одетых в темное, понеслись яростные вздохи и приглушенные возгласы, и, словно в тумане, по обе стороны от Властелина я увидел их худые, изможденные, костлявые, бледные лица. Я всматривался в некоторых дам, так похожих на французских жеманниц в этих старинных париках и воротниках, наглухо затянутых по самые подбородки в кроваво-красные цвета. Казалось, чисто французская вздорность характеров и вместе с ней некая утонченность были свойственны им в равной мере, и, разумеется, все они были дьяволами.
Лысый Старейший только фыркнул от удовольствия.
— Дьяволы, — сказал я сквозь зубы, — ну и компания!
— Голубятня, мой господин, — отозвался Годрик. — А теперь, если позволишь, я хотел бы наедине поделиться с тобой некоторыми соображениями. Поговорим и с Урсулой. Она скорбит чрезмерно.
— Да, это так! — вскричала она. — Флориан, пожалуйста, примите во внимание: я никогда не просила вас ни о чем подобном, и вы сами знаете об этом.
— Да, Урсула,— сказал Властелин мягчайшим тоном, который мне довелось слышать из его уст.— Я знаю об этом, мой прелестнейший из цветов. Но этот мальчик — упрямец, и он потомок того семейства, в котором время от времени его родичи, пользуясь своим преимуществом над теми из нас, кто отваживался отправиться на охоту в их края, убивали наших несчастных собратьев. И такое случалось неоднократно.
— Изумительно!
— Нет! — наперекор всем кричала Урсула, в мольбе протягивая руки к Властелину.— Флориан, умоляю вас!
— Казнить, казнить, казнить,— нараспев выкликали остальные, сначала вдвоем, затем втроем, а потом все четверо.
— Мой Властелин,— произнес Старейший, но я едва различал его голос,— он всего лишь мальчик. Отправь его в голубятню — побудет в стае ночь-другую и даже имя свое забудет — станет таким же ручным и откормленным, как и все.
— Убей его сейчас же! — чей-то громкий голос перекрыл все остальные.
— Покончить с ним! — орали другие.
Криков становилось все больше, возмущение росло.
Затем раздался пронзительный вопль, и его сразу же подхватили другие:
— Разорвать его на части! Немедленно! Сделай это!
— Да, да, да! — возгласы теперь звучали словно барабанная дробь.
Голубятня
Годрик, Старейший, громко прокричал, требуя тишины, как раз в тот момент, когда множество ледяных рук вцепились в меня со всех сторон.
Я сразу припомнил: когда-то во Флоренции мне довелось стать свидетелем того, как толпа буквально растерзала человека. Я оказался слишком близко, и меня самого едва не затоптало скопище таких же, как я, невольных очевидцев расправы, стремившихся поскорее унести оттуда ноги.
Так что мне не приходилось теряться в догадках относительно своей дальнейшей участи. Я также не мог примириться с такой расправой, как и с любым другим видом смерти, незыблемо уверовав, как мне кажется, в праведность своего гнева и в собственную нравственность.
Но Годрик приказал кровопийцам посторониться. И вся эта бледнолицая компания отступила с изысканной вежливостью, граничившей с манерностью, и показной скромностью, склонив головы или отвернувшись в сторону, как если бы они не имели ни малейшего отношения к случившейся всего миг тому назад свалке.
Я продолжал неотрывно смотреть на Властелина, в лице которого горела такая ярость, что оно казалось почти человеческим: кровь пульсировала в висках, губы потемнели и, при всей красоте их формы, стали походить на багровый шрам. Его темно-золотые волосы казались почти каштановыми, а синие глаза наполнились печалью.
— Я считаю, что его следует поместить вместе с остальными,— повторил Годрик, лысый Старейший.
И тут же раздались громкие рыдания Урсулы — она не могла больше сдерживаться. Я повернулся, чтобы взглянуть на нее: склонив голову, она закрыла руками лицо, а между ее длинных пальцев капля за каплей сочились кровавые слезы.
— Не плачь, Урсула, ты сделала все, что могла,— попытался я найти слова утешения.— Спасти меня невозможно.
Годрик обернулся и взглянул на меня, высоко вздернув складку брови. На этот раз я оказался так близко к нему, что сумел разглядеть несколько седых волосинок, еще остававшихся на мертвенно-белом лысом черепе и на том месте, где должны быть брови.
Урсула вынула розовую салфетку из складок длинного, сшитого по французской моде платья с высокой талией,— бледно-розовый комочек, украшенный по углам зелеными листьями и красными гвоздиками, и, отерев им свои прелестные красные слезы, бросила на меня исполненный страсти взгляд.
— Выход из моего затруднительного положения невозможен,— сказал я.— Ты сделала все мыслимое, чтобы спасти меня. Если бы можно было, я обнял бы тебя, чтобы защитить от этих страданий. Но этот дикий зверь удерживает меня в плену.
Отовсюду из группы людей, одетых в темное, понеслись яростные вздохи и приглушенные возгласы, и, словно в тумане, по обе стороны от Властелина я увидел их худые, изможденные, костлявые, бледные лица. Я всматривался в некоторых дам, так похожих на французских жеманниц в этих старинных париках и воротниках, наглухо затянутых по самые подбородки в кроваво-красные цвета. Казалось, чисто французская вздорность характеров и вместе с ней некая утонченность были свойственны им в равной мере, и, разумеется, все они были дьяволами.
Лысый Старейший только фыркнул от удовольствия.
— Дьяволы, — сказал я сквозь зубы, — ну и компания!
— Голубятня, мой господин, — отозвался Годрик. — А теперь, если позволишь, я хотел бы наедине поделиться с тобой некоторыми соображениями. Поговорим и с Урсулой. Она скорбит чрезмерно.
— Да, это так! — вскричала она. — Флориан, пожалуйста, примите во внимание: я никогда не просила вас ни о чем подобном, и вы сами знаете об этом.
— Да, Урсула,— сказал Властелин мягчайшим тоном, который мне довелось слышать из его уст.— Я знаю об этом, мой прелестнейший из цветов. Но этот мальчик — упрямец, и он потомок того семейства, в котором время от времени его родичи, пользуясь своим преимуществом над теми из нас, кто отваживался отправиться на охоту в их края, убивали наших несчастных собратьев. И такое случалось неоднократно.
— Изумительно!
Страница 46 из 95
