Посвящается Стэну, Кристоферу, Майклу и Говарду; Розарио и Патрисии; Памеле и Элейн; и Никколо. Этот роман Витторио посвящает жителям Флоренции, Италия...
Добавить в моё избранное
336 мин, 42 сек 16097
— Не вздумайте покинуть меня, вы оба, вы не смеете так поступить! — сказал я ангелам.
Внешне казалось, что они пребывают в состоянии полного ошеломления: великолепные складки их тончайших одеяний не были запятнаны каплями дождя, края платья чисты и сверкающи, будто они вообще не касались уличной мостовой, а их ноги выглядели изысканно нежными.
— Все в порядке, — сказал Сетий. — Не беспокойся так сильно, Витторио. Мы идем за тобой.
— Мы не можем так просто бросить наших подопечных ради другого человека, мы не можем так поступить,— продолжал возражать Рамиэль.
— Такова Божья воля; как мы осмелимся поступить иначе?
— А Мастема? Разве мы не должны спросить Мастему? — спросил Рамиэль.
— А почему мы должны спрашивать Мастему? Почему вообще нужно доводить это дело до Мастемы? Мастема должен знать об этом сам.
И все продолжалось в том же духе: они снова спорили позади нас, а мои спутники убеждали меня двигаться побыстрее.
Стальное небо мерцало, затем побледнело и постепенно неохотно стало уступать голубизне, пока мы не вышли на широкую площадь. Солнце поразило меня, и вызвало слабость. Я так мечтал о нем, так страстно его дожидался, и вот теперь оно укоряло меня и, казалось, собиралось наказать.
Мы очутились совсем близко от Сан-Марко. Ноги мои почти совсем перестали меня слушаться. Я все время оглядывался назад.
Две сверкающие позолотой фигуры молча шли за нами, а Сетий жестами продолжал показывать, чтобы я шел дальше.
— Мы здесь, мы с тобой,— сказал Сетий.
— Я ничего не могу сказать по этому поводу, я не знаю! — сказал Рамиэль.— Филиппо никогда не попадал в такие неприятности, он никогда не поддавался подобным искушениям, не подвергался таким унижениям.
— Именно поэтому нас и отстранили теперь от него, так, чтобы мы не вмешивались в поведение Филиппо. Мы сознаем, что оказались почти на грани неприятностей из-за того, что сейчас делает Филиппо. Ох, Филиппо, я вижу, я представляю себе этот твой грандиозный замысел.
— О чем это они толкуют? — потребовал я ответа у своих попутчиков.— Они говорят что-то о фра Филиппо.
— А кто бы это мог быть, кто разговаривает, можно спросить? — Попутчик помоложе в очередной раз покачал головой — он делал это все то время, пока сопровождал меня, то есть какого-то оказавшегося у него на попечении сумасшедшего парня, побрякивавшего мечом.
— Мой мальчик, успокойся наконец,— сказал старик, взваливший на себя львиную долю бремени по моему устройству.— Мы только что начали достаточно хорошо понимать тебя, а теперь ты несешь еще более несусветную чушь, чем прежде,— болтаешь о людях, которых никто не видит и не слышит.
— Фра Филиппо, художник,— что с ним случилось? — вновь спросил я.— Похоже, у него какие-то неприятности.
— Ох, это становится невыносимым,— сказал у меня за спиной ангел Рамиэль.— Немыслимо, как такое могло произойти. И если ты спросишь меня, чего никто никогда не делал и не сделает, я думаю, что, не будь Флоренция в состоянии войны с Венецией, Козимо ди Медичи защитил бы своего художника.
— Но защитил бы его от чего именно? — настаивал я, глядя в глаза старику.
— Сынок, послушай меня,— сказал старик.— Просто иди и перестань бить меня своим мечом. Ты знатный господин, я могу допустить это, а имя Раниари и вправду напоминает мне о далеких горах Тосканы. Одно только золото, которое у тебя на правой руке, весит больше совместного приданого обеих моих дочерей, не говоря уж о других драгоценностях. И все же прекрати кричать мне прямо в лицо.
— Простите великодушно. Я не хотел вас обидеть. Просто эти ангелы не желают выражаться ясно.
Другой попутчик, который относился ко мне с удивительной добротой, который столь бескорыстно помогал мне тащить седельные мешки — а ведь в них было все мое состояние — и даже не попытался украсть хоть что-нибудь, начал было объяснять:
— Если ты спрашиваешь о Фра Филиппо, он снова попал в жуткую историю. Его собираются подвергнуть пытке — хотят вздернуть на дыбу.
— Нет, этого быть не может, только не с Филиппо Липпи! — остановившись как вкопанный, закричал я.— Кто мог бы причинить такое зло этому великому художнику?
Я обернулся и увидел, как оба ангела внезапно прикрыли лица руками, так же горестно, как когда-то Урсула прикрывала свое лицо, и они зарыдали. Только их слезы оказались удивительно чистыми и прозрачными. Они просто молча смотрели на меня. Ох, Урсула, подумал вдруг я с невыносимой болью, сколь прекрасны эти создания, и в какой же могиле ты спишь под Двором Рубинового Грааля, так что не можешь увидеть их, не можешь увидеть, как молчаливо и тайно они крадутся по городским улицам?
— Это верно,— сказал Рамиэль.— Это совершенно справедливо. Кто мы такие, что мы за хранители, если Филиппо попал в такую беду, превратился в столь вздорного и лживого человека, и почему мы оказались столь беспомощными?
Внешне казалось, что они пребывают в состоянии полного ошеломления: великолепные складки их тончайших одеяний не были запятнаны каплями дождя, края платья чисты и сверкающи, будто они вообще не касались уличной мостовой, а их ноги выглядели изысканно нежными.
— Все в порядке, — сказал Сетий. — Не беспокойся так сильно, Витторио. Мы идем за тобой.
— Мы не можем так просто бросить наших подопечных ради другого человека, мы не можем так поступить,— продолжал возражать Рамиэль.
— Такова Божья воля; как мы осмелимся поступить иначе?
— А Мастема? Разве мы не должны спросить Мастему? — спросил Рамиэль.
— А почему мы должны спрашивать Мастему? Почему вообще нужно доводить это дело до Мастемы? Мастема должен знать об этом сам.
И все продолжалось в том же духе: они снова спорили позади нас, а мои спутники убеждали меня двигаться побыстрее.
Стальное небо мерцало, затем побледнело и постепенно неохотно стало уступать голубизне, пока мы не вышли на широкую площадь. Солнце поразило меня, и вызвало слабость. Я так мечтал о нем, так страстно его дожидался, и вот теперь оно укоряло меня и, казалось, собиралось наказать.
Мы очутились совсем близко от Сан-Марко. Ноги мои почти совсем перестали меня слушаться. Я все время оглядывался назад.
Две сверкающие позолотой фигуры молча шли за нами, а Сетий жестами продолжал показывать, чтобы я шел дальше.
— Мы здесь, мы с тобой,— сказал Сетий.
— Я ничего не могу сказать по этому поводу, я не знаю! — сказал Рамиэль.— Филиппо никогда не попадал в такие неприятности, он никогда не поддавался подобным искушениям, не подвергался таким унижениям.
— Именно поэтому нас и отстранили теперь от него, так, чтобы мы не вмешивались в поведение Филиппо. Мы сознаем, что оказались почти на грани неприятностей из-за того, что сейчас делает Филиппо. Ох, Филиппо, я вижу, я представляю себе этот твой грандиозный замысел.
— О чем это они толкуют? — потребовал я ответа у своих попутчиков.— Они говорят что-то о фра Филиппо.
— А кто бы это мог быть, кто разговаривает, можно спросить? — Попутчик помоложе в очередной раз покачал головой — он делал это все то время, пока сопровождал меня, то есть какого-то оказавшегося у него на попечении сумасшедшего парня, побрякивавшего мечом.
— Мой мальчик, успокойся наконец,— сказал старик, взваливший на себя львиную долю бремени по моему устройству.— Мы только что начали достаточно хорошо понимать тебя, а теперь ты несешь еще более несусветную чушь, чем прежде,— болтаешь о людях, которых никто не видит и не слышит.
— Фра Филиппо, художник,— что с ним случилось? — вновь спросил я.— Похоже, у него какие-то неприятности.
— Ох, это становится невыносимым,— сказал у меня за спиной ангел Рамиэль.— Немыслимо, как такое могло произойти. И если ты спросишь меня, чего никто никогда не делал и не сделает, я думаю, что, не будь Флоренция в состоянии войны с Венецией, Козимо ди Медичи защитил бы своего художника.
— Но защитил бы его от чего именно? — настаивал я, глядя в глаза старику.
— Сынок, послушай меня,— сказал старик.— Просто иди и перестань бить меня своим мечом. Ты знатный господин, я могу допустить это, а имя Раниари и вправду напоминает мне о далеких горах Тосканы. Одно только золото, которое у тебя на правой руке, весит больше совместного приданого обеих моих дочерей, не говоря уж о других драгоценностях. И все же прекрати кричать мне прямо в лицо.
— Простите великодушно. Я не хотел вас обидеть. Просто эти ангелы не желают выражаться ясно.
Другой попутчик, который относился ко мне с удивительной добротой, который столь бескорыстно помогал мне тащить седельные мешки — а ведь в них было все мое состояние — и даже не попытался украсть хоть что-нибудь, начал было объяснять:
— Если ты спрашиваешь о Фра Филиппо, он снова попал в жуткую историю. Его собираются подвергнуть пытке — хотят вздернуть на дыбу.
— Нет, этого быть не может, только не с Филиппо Липпи! — остановившись как вкопанный, закричал я.— Кто мог бы причинить такое зло этому великому художнику?
Я обернулся и увидел, как оба ангела внезапно прикрыли лица руками, так же горестно, как когда-то Урсула прикрывала свое лицо, и они зарыдали. Только их слезы оказались удивительно чистыми и прозрачными. Они просто молча смотрели на меня. Ох, Урсула, подумал вдруг я с невыносимой болью, сколь прекрасны эти создания, и в какой же могиле ты спишь под Двором Рубинового Грааля, так что не можешь увидеть их, не можешь увидеть, как молчаливо и тайно они крадутся по городским улицам?
— Это верно,— сказал Рамиэль.— Это совершенно справедливо. Кто мы такие, что мы за хранители, если Филиппо попал в такую беду, превратился в столь вздорного и лживого человека, и почему мы оказались столь беспомощными?
Страница 60 из 95
