Мне исполнилось 53, когда я умер. Сейчас мне 112 и я живу в Бразилии. В начале моей жизни меня звали Михаил Глинка. Я был великим композитором.
Добавить в моё избранное
11 мин, 56 сек 4547
В семнадцать лет было особенно тяжело. Жажда, неумолимая и непрекращающаяся, сухими ударами пульсировала во мне. После окончания учебной жизни с её вольным режимом, когда я, чувствуя, что начинаю терять над собой контроль, всегда мог удалиться под благовидным предлогом, должна была начаться рабочая жизнь. Работа чиновником в пропахшем клеёнкой департаменте, где я буду находиться под наблюдением десять часов в день и каждая моя реакция и необычность тут же привлечёт к себе внимание и неминуемо вызовет подозрение. Я знал, что не выдержу этого. По счастью, нашлась должность в департаменте транспорта, требовавшая от меня лишь трехчасового присутствия. И не приходилось опасаться, что во внезапном припадке жажды мои выпущенные когти вонзятся сначала в мягкую поролоновую обивку стен, а потом в ожиревшие телеса невинного, но случайно оказавшегося рядом невзрачного секретарского человечка.
На своем чердаке я разводил птиц и кроликов. Ничто не мешало им размножаться: кролики беспрепятственно прыгали по разбросанному между опорных столбов сену, а птицы садились на потолочные балки и дружелюбно свиристели оттуда при моем появлении. Слуга всегда сворачивал им голову в соседней комнате, чтобы не пугать животных, жизнь которых и без того была недолгой. Я никогда не заходил на этот чердак, не утолив предварительно жажды: я любил животных и не хотел, чтобы они ощущали во мне угрозу. Я входил, разувался, ставя обувь на ржавый жестяной бак с водой, чтобы она не была сгрызена, садился на брус в полуметре от кроличьей кормушки, а кролики прыгали вокруг, иногда легонько наступая мне на ноги тёплыми мохнатыми лапками. Юность оказалась самым тяжелым временем и кроличья кровь была единственным, что удерживало меня от голодного помешательства. Иначе как смог бы я не накидываться на кружевные силуэты юных воспитанниц, прогуливавшихся по сумеречным еловым дорожкам Петергофского парка. Совсем одни, оставив донн дома, они грезили о чём-то сладостном среди шороха ветвей и птичьего вечернего посвиста, постепенно тонущих в тишине. Русские пахли по-особому. Я родился в России, и запах других русских — такой уютный, молчаливый, успокаивающий — заставлял меня терять голову. Кровь моих соотечественниц была самым вожделенным лакомством, — которого я, впрочем, никогда не позволял себе испробовать. Через несколько лет будет написан романс «Не искушай меня без нужды»: о женщине, чей запах была для меня более одурманивающим, чем их страсть для тех, кто проводит дни в вязких опиумных объятиях.
Но сейчас, чтобы не сойти с ума, я на 3 года уехал за границу, рассчитывая, что за время своего отсутствия дома возмужаю и научусь управлять собой. До сих пор ни у родителей, ни у моих знакомых по лицею не появилось догадок о моей вампирской сущности, — и нужно было научиться жить так, чтобы никто не узнал о ней и впредь. Более всего влекла меня южная Европа, испанцы, итальянцы.
Южане, не видевшие, в отличие от народа моей родины, ничего постыдного в яростных и пылких проявлениях характера и считавшие их неотъемлемым содержимым обыденной жизни, импонировали мне. На их фоне мои припадки проходили незамеченными. Но и запах их не будоражил меня так, как запах моих соотечественников. С представителями других наций мне удавалось сдерживаться: никогда не выпивал я пойманных до конца. Не более нескольких глотков крови: человек, так и не успевая понять, что случилось, на протяжении нескольких часов чувствовал головокружение, — но оставался в живых. Чтобы насытиться, хватало восьми-десяти человек за вечер. Таким образом, на мой настоящий ужин уходило около полутора часов, а затем я возвращался домой и приказывал подать социальный ужин, чтобы не смущать слугу и всех остальных.
Жертвами моими становились, по большей части, благовоспитанные итальянские девушки; редко кому из них было за двадцать. Я целовал их шеи и чувствовал вкус их кожного сала. По нему можно было догадаться, что они ели. Шея одной несла едва уловимый оттенок оливок, у другой это был солоноватый вкус претворившегося в кожные выделения жаркого из дроздовых язычков; чуть приторный запах персиков или сладковато-тонкий — съеденного с утра пирожка с заварным кремом. Любые духи, кокетливо нанесенные дамой на шею перед свиданием, мгновенно превращались во рту в жаркое удушливое спиртовое облачко, от которого на мгновение возникала дыхательная судорога. И неважно, насколько дорогими были духи, — горькота во рту и спиртовое удушье оставались неизменными. Чтобы избавиться от послевкусицы, и я вынужден был каждый раз на обратном пути со свидания откусывать и жевать веточки и восковатые шишки со стоявших вдоль дороги кипарисов; позднее я заменил это на пищевую лавандовую воду, которая одним большим синим, не терпящим возражения потоком заливала в моём сознании вкусовой след каждой девуши.
Весьма разнообразны были и сами шеи. У кого-то тугие, загорелые, с мощными мышцами и сухожилиями, как у молодых бычков: когда они откидывали голову назад, кожа на них натягивалась, как прочнейший брезент и каждый раз мне казалось, прокусить её будет совершенно невозможно.
На своем чердаке я разводил птиц и кроликов. Ничто не мешало им размножаться: кролики беспрепятственно прыгали по разбросанному между опорных столбов сену, а птицы садились на потолочные балки и дружелюбно свиристели оттуда при моем появлении. Слуга всегда сворачивал им голову в соседней комнате, чтобы не пугать животных, жизнь которых и без того была недолгой. Я никогда не заходил на этот чердак, не утолив предварительно жажды: я любил животных и не хотел, чтобы они ощущали во мне угрозу. Я входил, разувался, ставя обувь на ржавый жестяной бак с водой, чтобы она не была сгрызена, садился на брус в полуметре от кроличьей кормушки, а кролики прыгали вокруг, иногда легонько наступая мне на ноги тёплыми мохнатыми лапками. Юность оказалась самым тяжелым временем и кроличья кровь была единственным, что удерживало меня от голодного помешательства. Иначе как смог бы я не накидываться на кружевные силуэты юных воспитанниц, прогуливавшихся по сумеречным еловым дорожкам Петергофского парка. Совсем одни, оставив донн дома, они грезили о чём-то сладостном среди шороха ветвей и птичьего вечернего посвиста, постепенно тонущих в тишине. Русские пахли по-особому. Я родился в России, и запах других русских — такой уютный, молчаливый, успокаивающий — заставлял меня терять голову. Кровь моих соотечественниц была самым вожделенным лакомством, — которого я, впрочем, никогда не позволял себе испробовать. Через несколько лет будет написан романс «Не искушай меня без нужды»: о женщине, чей запах была для меня более одурманивающим, чем их страсть для тех, кто проводит дни в вязких опиумных объятиях.
Но сейчас, чтобы не сойти с ума, я на 3 года уехал за границу, рассчитывая, что за время своего отсутствия дома возмужаю и научусь управлять собой. До сих пор ни у родителей, ни у моих знакомых по лицею не появилось догадок о моей вампирской сущности, — и нужно было научиться жить так, чтобы никто не узнал о ней и впредь. Более всего влекла меня южная Европа, испанцы, итальянцы.
Южане, не видевшие, в отличие от народа моей родины, ничего постыдного в яростных и пылких проявлениях характера и считавшие их неотъемлемым содержимым обыденной жизни, импонировали мне. На их фоне мои припадки проходили незамеченными. Но и запах их не будоражил меня так, как запах моих соотечественников. С представителями других наций мне удавалось сдерживаться: никогда не выпивал я пойманных до конца. Не более нескольких глотков крови: человек, так и не успевая понять, что случилось, на протяжении нескольких часов чувствовал головокружение, — но оставался в живых. Чтобы насытиться, хватало восьми-десяти человек за вечер. Таким образом, на мой настоящий ужин уходило около полутора часов, а затем я возвращался домой и приказывал подать социальный ужин, чтобы не смущать слугу и всех остальных.
Жертвами моими становились, по большей части, благовоспитанные итальянские девушки; редко кому из них было за двадцать. Я целовал их шеи и чувствовал вкус их кожного сала. По нему можно было догадаться, что они ели. Шея одной несла едва уловимый оттенок оливок, у другой это был солоноватый вкус претворившегося в кожные выделения жаркого из дроздовых язычков; чуть приторный запах персиков или сладковато-тонкий — съеденного с утра пирожка с заварным кремом. Любые духи, кокетливо нанесенные дамой на шею перед свиданием, мгновенно превращались во рту в жаркое удушливое спиртовое облачко, от которого на мгновение возникала дыхательная судорога. И неважно, насколько дорогими были духи, — горькота во рту и спиртовое удушье оставались неизменными. Чтобы избавиться от послевкусицы, и я вынужден был каждый раз на обратном пути со свидания откусывать и жевать веточки и восковатые шишки со стоявших вдоль дороги кипарисов; позднее я заменил это на пищевую лавандовую воду, которая одним большим синим, не терпящим возражения потоком заливала в моём сознании вкусовой след каждой девуши.
Весьма разнообразны были и сами шеи. У кого-то тугие, загорелые, с мощными мышцами и сухожилиями, как у молодых бычков: когда они откидывали голову назад, кожа на них натягивалась, как прочнейший брезент и каждый раз мне казалось, прокусить её будет совершенно невозможно.
Страница 1 из 4
