Глинка-вампирка

Кожица на шеях других покрывала остальные оболочки тела, как нежный вялый сатин: легко оттягиваясь, она была подвижной, как лепестки ромашек на ветру. Тонкая сосцевидная мышца, натягивавшаяся, как арбалет, при повороте головы, отделялась на шее косой линией. С откинутыми шеями они напоминали голубей или ягнят, — в своей жертвенной символике любви не догадывающиеся, что за жертву приносят на самом деле. Я ценил бескорыстные порывы этих бледных голубок; впрочем, кровь их всегда казалась мне немножко застоявшейся. Я брал немного. Всего несколько глотков, ровно столько, чтобы томление тихо вздыхавшей от неги девушки лишь на мгновение прервалось, углубившись, как ей представлялось, внезапно накатившей волной сладостного бессилия. Не понимая происходящего, после укуса она лишь крепче стискивала меня в объятиях. После, когда она стояла перед зеркалом, и воспоминания о предыдущем вечере заставляли её трепетно сжиматься, след от укуса казался ей наглядным проявлением страсти жаркого молодого кавалера.

Откинувшись на мою руку, полулежа на скамейке с беззащитно запрокинутой головой, они и не подозревали, что происходившее грозило им куда более серьезной опасностью, нежели быть узнанной спешившей мимо в темноте гувернанткой и последующие слухи, укоризненные взгляды или насмешки подруг. Тени от ресниц падали на нежную кожицу под глазами, тонкие чёткие линии губ загибались чуть-чуть наверх в неперсонализованном, неосмысленном удовольствии, и порой, когда я, отодвигая тонкий гипюр ворота платья, заполнял своими губами ямочку над ключицей, ограниченную костью и мышцами с обеих сторон, но не содержавшую в себе ничего, кроме упругого провала кожи, губы раскрывались в непроизвольном вздохе, обнажая блестящие зубы, — и я был хищником, получавшим наслаждение от того, что давал наслаждение. Всевластный повелитель её агонии, заставлявший её плыть по реке наслаждения навстречу смертоносному водопаду, от падения в который её удерживала только моя воля. И, прерывая её последний путь отстраняющим движением руки, я радовался, что уже полупотерявшая сознание от удовольствия жертва так ни о чём и не догадывалась. Но удерживать контроль над собой мне удавалось не всегда.

Испания. Чёрный пух ночей, колющий яркий запах апельсиновых деревьев, выщербленные кладки оград, за которыми искривленными ухмылками протягивают небу свои полные вязкого зелёного сока стручки акации с шершавыми стволами. Там я впервые столкнулся с себе подобными. Их было двое. Небольшого роста жилистые мужчины, внимательные, с быстрыми, острыми движениями. Кожа на лицах обоих была бледной, производившей впечатление токнослойности и водянистости, нижние веки и того, и другого — припухлыми и покрасневшими, как после проведённой в гулянке ночи. Я ощутил их присутствие, ещё не зайдя за угол и не видя жёлтого брезента кафе, за столиком которого они сидели. Не знаю, как удавалось людям не замечать исходящую от этих существ опасность. Будь я человеком и испытай я те же эмоции, что поднялись во мне сейчас, я бы в неосознанном ужасе, наплевав на нелогичность и кажущуюся неоправданность собственных действий, бежал бы оттуда так далеко, как только мог, запирался бы на все засовы, прятался и молился бы, отчаянно, безостановочно, распластавшись перед цветной статуэткой Девы Марии, схватив можжевеловые чётки, молился бы, чтобы ни одно из этих существ не последовало за мной. Но я завернул за угол и сразу увидел их. А они увидели меня. Им столь же прекрасно было известно, кто я такой. Но, поскольку встречи между представителями нашего вида были редки, я снял шляпу, поклонился, и, последовав их приглашению, сел за столик. Они были братьями, выходцами небольшой вырожденческой деревушки в австрийских Альпах. Младшего звали Якоб: он был более нервичен и раздражителен, руки его никогда не лежали спокойно, но порхали над столом, бессмысленно хватаясь за лежавшие на нём предметы и перебирая их с огромной, неуловимой человеческим глазом быстротой. Старший, Фридрих, был столь же нервичен, но было видно, что он потратил много сил на то, чтобы ввести свой темперамент в более спокойное русло. Он производил впечатление тёмной ямы, в которой шевелится, пока незримо и неопределённо, нечто страшное, и откуда едко тянет мертвечиной.

Остановимся на Фридрихе, поскольку именно он сыграл ведущую роль в последующей истории. Небольшие глазки его, похожие на зёрна с остро обточенными краями, смотрели с малоподвижного, словно наполненного крахмальным киселём лица, и голубизна зрачков неприятно контрастировала с иссеченными красными и желтыми жилками белками. На манер российских кучеров — и здешних щеголей — он носил волосы коротко остриженными, блестящим желтым квадратом лежащими у него на темени. Он явно был не чужд и заботе о себе: ягодицы его натягивали грогроновые брюки, как два литых кегельных шара. Раздражение, находившее открытое проявление в эмоциях его брата, у Фридриха увязало в сдержанной лени, — но прорывалось во всех его жестах.