Это было много тысяч лет назад. Время шагает семимильными шагами, и я уже не успеваю за ним. Меня окружают тысячи вещей, которым я не знаю имён. Моё сердце прекращает биться, но под моим мостом больше никто не появится. Скоро я перестану существовать, но меня это не страшит. Страшнее было раньше. Много раньше.
Добавить в моё избранное
11 мин, 28 сек 5878
— Хорошо, давай я провожу тебя домой. А они пускай тут сидят. Когда протрезвеют — ты с ним поговоришь, идёт?
Она судорожно кивнула, и я, держа её под руку, вывел из переполненного зала на пустую улицу. Вы спросите, почему я не съел её здесь, когда вокруг не было никого, кроме редких бродяг, уже расходящихся пушеров и ничем не интересующихся проституток? Я не могу питаться вне дома. То, что сейчас бродит по городу — лишь часть моего тела и души. Всё остальное, словно улитка в раковине, сидит и ждёт под мостом, пока я принесу добычу.
Мы шли по пустынным улочкам, и она держалась за мою руку, другой я сжимал её тёплую, сухую ладошку. Болтали обо всякой ерунде, она рассказывала мне о мире, а я читал её мысли и ими же отвечал. Давая ответы на вопросы, придумывал несуществующие подробности. Она могла спастись. Прогулять со мной до утра, загадать мне загадку, на которую я не найду ответа. Но я был слишком стар. Я уже знал все эти уловки, а моих не знал никто. Сеть затягивалась всё сильнее, я шёл и вёл её в самую свою пасть.
Вот и чугунная ковка ворот парка. Они были закрыты, пока я не подошёл. С тихим скрипом одна из створок отворилась раньше, чем мы подошли к ней. Вика испуганно вжалась в моё плечо.
— Ветер, — объяснил я, ругая себя за торопливость.
Темнота поглотила моё лицо, и теперь всё видел только я. Под мост не проникал свет фонарей, густой чёрный туман скрывал уродливые бугры моего настоящего тела, которое сейчас собиралось сомкнуть руки на моей добыче. Но… Что-то шло не так. Я ещё слишком слаб, чтобы взять её, слишком беспомощен. Мы стояли под мостом. Она — недоумённая, и я — жалкий и ни на что не способный. Мне нужно питаться, уже через закат солнца я не смогу выйти из-под моста. Мне нужно оставить её здесь. Мне нужно сделать её своей. Она заметила моё напряжение, расстройство, и участливо спросила:
— Что с тобой, Рудольф?
На моих глазах выступили слёзы бессилия. Через них я и выдавил то, что стало началом всего:
— Я так одинок.
Она подошла ко мне и приобняла меня. Прошептала мне на ухо:
— Ты не одинок.
Я не выдержал и раскололся. Я шептал ей о том, каково это — провести миллион лет во тьме, каково это, не знать, когда всё началось, и когда всё кончится. Рассказал ей о вечной тишине. О пустоте, что царит кругом. Говорил о тайнах, которые нельзя произнести, потому что иначе мир расколется на части. Рассказал ей о виденном мною на небе и в земных недрах. Я говорил с ней о том, что давно затянуло паутиной вечности. Рассказал ей о таких, как я — тысячах хищных, голодных ртов, затерянных в бесконечной пустоте. Я рассказывал и прижимал её к себе, чувствуя, как бьётся её маленькое сердечко — так близко и так недосягаемо. Я рыдал у нее на плече, а она обнимала меня и слушала. Потом, словно я сказал что-то не то, она посмотрела на меня очень внимательно и поцеловала. Я стоял и не верил в своё счастье. Она прошептала мне на ухо:
— Я люблю тебя, Рудольф.
У меня из глаз потекли слёзы счастья. Наконец-то. Я ждал столько тысяч лет, и вот дождался. Наконец-то закончится это проклятое полусуществование. В ответ я обнял её сильнее, и понял, что она тоже плачет. Солёные от слёз, мы повалились на землю, жухлая листва шуршала под нами. Неужели конец этой пустоте? Аккуратно, боясь спугнуть её, я просунул руку под топик, отогнул то, что они называют лифчик и дотронулся до её левой груди — небольшой, упругой, и провёл пальцем по соску. Она издала тихий стон, точно дерево, что клонится под ветром. «Дурочка» — нежно подумал я.
Ногти на моих пальцах заострились и вцепились в нежную девичью плоть, разрывая её и раздвигая рёбра. Она коротко, точно умирающая птица, вскрикнула. Тише, детка. Это больно только в первый раз. В моей руке было её горячее, трепещущее сердце. Невинное и чистое, оно позволит мне жить долго, очень долго, не зная ни грусти, ни голода. У меня будет сердце, которое меня любит. Я буду его хранить. Нет больше смысла сохранять этот глупый человеческий облик.
Морок сполз, словно талый снег, обнажая под собой облик большого, страшного существа, покрытого седой шерстью, с длинным носом, руками, достающими до земли, огромными крепкими зубами. Из спины тянулись тонкие и толстые, раздвоенные и одиночные нити цвета свежей плоти, куски кожи и щупальца; они цеплялись и врастали в сами подпорки моста. В руках у меня пульсировало, сверкало и горело ярким светом любящее сердце. Старый тролль довольно хрюкнул, почесал живот и исчез в тени под мостом.
Она судорожно кивнула, и я, держа её под руку, вывел из переполненного зала на пустую улицу. Вы спросите, почему я не съел её здесь, когда вокруг не было никого, кроме редких бродяг, уже расходящихся пушеров и ничем не интересующихся проституток? Я не могу питаться вне дома. То, что сейчас бродит по городу — лишь часть моего тела и души. Всё остальное, словно улитка в раковине, сидит и ждёт под мостом, пока я принесу добычу.
Мы шли по пустынным улочкам, и она держалась за мою руку, другой я сжимал её тёплую, сухую ладошку. Болтали обо всякой ерунде, она рассказывала мне о мире, а я читал её мысли и ими же отвечал. Давая ответы на вопросы, придумывал несуществующие подробности. Она могла спастись. Прогулять со мной до утра, загадать мне загадку, на которую я не найду ответа. Но я был слишком стар. Я уже знал все эти уловки, а моих не знал никто. Сеть затягивалась всё сильнее, я шёл и вёл её в самую свою пасть.
Вот и чугунная ковка ворот парка. Они были закрыты, пока я не подошёл. С тихим скрипом одна из створок отворилась раньше, чем мы подошли к ней. Вика испуганно вжалась в моё плечо.
— Ветер, — объяснил я, ругая себя за торопливость.
Темнота поглотила моё лицо, и теперь всё видел только я. Под мост не проникал свет фонарей, густой чёрный туман скрывал уродливые бугры моего настоящего тела, которое сейчас собиралось сомкнуть руки на моей добыче. Но… Что-то шло не так. Я ещё слишком слаб, чтобы взять её, слишком беспомощен. Мы стояли под мостом. Она — недоумённая, и я — жалкий и ни на что не способный. Мне нужно питаться, уже через закат солнца я не смогу выйти из-под моста. Мне нужно оставить её здесь. Мне нужно сделать её своей. Она заметила моё напряжение, расстройство, и участливо спросила:
— Что с тобой, Рудольф?
На моих глазах выступили слёзы бессилия. Через них я и выдавил то, что стало началом всего:
— Я так одинок.
Она подошла ко мне и приобняла меня. Прошептала мне на ухо:
— Ты не одинок.
Я не выдержал и раскололся. Я шептал ей о том, каково это — провести миллион лет во тьме, каково это, не знать, когда всё началось, и когда всё кончится. Рассказал ей о вечной тишине. О пустоте, что царит кругом. Говорил о тайнах, которые нельзя произнести, потому что иначе мир расколется на части. Рассказал ей о виденном мною на небе и в земных недрах. Я говорил с ней о том, что давно затянуло паутиной вечности. Рассказал ей о таких, как я — тысячах хищных, голодных ртов, затерянных в бесконечной пустоте. Я рассказывал и прижимал её к себе, чувствуя, как бьётся её маленькое сердечко — так близко и так недосягаемо. Я рыдал у нее на плече, а она обнимала меня и слушала. Потом, словно я сказал что-то не то, она посмотрела на меня очень внимательно и поцеловала. Я стоял и не верил в своё счастье. Она прошептала мне на ухо:
— Я люблю тебя, Рудольф.
У меня из глаз потекли слёзы счастья. Наконец-то. Я ждал столько тысяч лет, и вот дождался. Наконец-то закончится это проклятое полусуществование. В ответ я обнял её сильнее, и понял, что она тоже плачет. Солёные от слёз, мы повалились на землю, жухлая листва шуршала под нами. Неужели конец этой пустоте? Аккуратно, боясь спугнуть её, я просунул руку под топик, отогнул то, что они называют лифчик и дотронулся до её левой груди — небольшой, упругой, и провёл пальцем по соску. Она издала тихий стон, точно дерево, что клонится под ветром. «Дурочка» — нежно подумал я.
Ногти на моих пальцах заострились и вцепились в нежную девичью плоть, разрывая её и раздвигая рёбра. Она коротко, точно умирающая птица, вскрикнула. Тише, детка. Это больно только в первый раз. В моей руке было её горячее, трепещущее сердце. Невинное и чистое, оно позволит мне жить долго, очень долго, не зная ни грусти, ни голода. У меня будет сердце, которое меня любит. Я буду его хранить. Нет больше смысла сохранять этот глупый человеческий облик.
Морок сполз, словно талый снег, обнажая под собой облик большого, страшного существа, покрытого седой шерстью, с длинным носом, руками, достающими до земли, огромными крепкими зубами. Из спины тянулись тонкие и толстые, раздвоенные и одиночные нити цвета свежей плоти, куски кожи и щупальца; они цеплялись и врастали в сами подпорки моста. В руках у меня пульсировало, сверкало и горело ярким светом любящее сердце. Старый тролль довольно хрюкнул, почесал живот и исчез в тени под мостом.
Страница 3 из 3
