Мишка, Мишка, где твоя улыбка?

Покажется странным, ведь в Нью-Йорке много способов получить информацию, были бы деньги. Но самое последнее место, куда могло бы занести любопытствующего — Брайтонский мост. Я долго приглядывался к здешним аборигенам, пока один из них, старик, одетый в грязную женскую дубленку сам не спросил:

— Кого ищешь?

Пальцами в рваных митенках он почесал бороду и весело посмотрел на меня. Молча я достал бутылку бурбона. Старик многозначительно крякнул, махнул, мол, иди за мной, и я поспешил вглубь рядов пожранного коррозией металла. Он жил в тесном фургончике, окна которого были заложены картоном, но у старика была антенна, снятая с отслужившего своё военного тягача, и он ловко забрасывал по ней провода, воруя электричество у монорельса.

Я устроился на откидной койке, перед столиком, на который старик выставил два пластиковых стакана. Все также молча, я свернул крышку, и спертый воздух фургончика наполнился забористым ароматом алкоголя. Кадык бродяги дернулся, а глаза алчно заблестели в предвкушении.

— Ты рано, сынок, — с акцентом по-русски сказал он, переведя дух после первой порции, — днём здесь чужих не бывает, или тебе свой нужен?

— Свой, отец, — подтвердил я, наливая второй круг, — может, знаешь такого, Мишкой зовут?

— Мишка… — глаза старика словно зажили разной жизнью: один смотрел на в грязных разводах потолок, другой гипнотизировал пластиковый стаканчик.

— Выпьем, — предложил я.

Старик молниеносно опрокинул порцию в рот, покатал её между остатками зубов, и, сглотнув, повторил:

— Мишка… — Высокий, кудлатый, на цыгана похож, улыбка задорная такая, зуб золотой… Я не успел закончить описание, как старик выдал, почти пропел:

— Мишка, Мишка, где твоя улыбка?

— Точно он!

Я обрадовался, чутье меня не подвело! Быстро разлив по стаканам, приготовился слушать старика.

— Давно его не видел. Последний раз по весне было. Смотрю, приехал на новой машине, при параде, болтали мол женился. С нами разговаривает, а сам, вроде, выглядывает кого-то.

— Кого?

— Дело молодое: вампирку, конечно же.

— Нашел?

— Такому ухарю и не найти? Нашел. Рыженькая, глазки вострые, помню, она ими шнырь-шнырь, из молодых видно. Мне еще в голову пришло: как такая лялечка у нас под мостом ошивается?

— Что, одна была лялечка?

— В том-то и дело. У Мишки глазищи так и полыхнули, когда её увидел, распрощался и будь здоров. С тех пор и не видел я его.

Старик пьянел быстро, еще немного и станет носом клевать. Я разлил остатки бурбона, зверский дух которого на миг отрезвил бродягу.

— Тут неподалеку шалман есть. «Крым» называется. Кто-то обмолвился, будто Мишку там видел, а может и не Мишку, совсем на себя похож не был.

Хуже забегаловки, чем «Крым» в Брайтоне нет — сделал я вывод, переступив порог злачного места. Столы, покрытые жесткой клеёнкой, за барной стойкой орущая на русском старенькая плазма, и древний плакат во всю стену, извещающий гостей о том, что«Крым — всесоюзная здравница».

— Любезный, — обратился я к мальчишке-официанту, разглаживая пальцами долларовую бумажку, — найди мне местечко почище, да виски подороже принеси.

Меня усадили у окна, махнув для приличия по столу салфеткой, мол, чище не бывает. В ожидании заказа я разглядывал пейзаж за грязным стеклом.

«Окна здесь мыли на Пасху», — подумал я, но оценил местоположение — подъездная дорога, как на ладони.

Публика в баре была разношерстная, от случайных проезжих до редких служащих местных магазинчиков и мелких компаний. Золотой серединой были безработные, пьянчуги и пересиживающие непогоду искатели приключений, воровато оглядывающиеся, нет ли в баре владельцев блестящего полицейского значка.

«Да верно ли, что Мишка бывает здесь? — подумал я, и тут же решил:»

— А почему нет? Ведь якшается он с брайтонскими бродягами, и всё также ищет случайного секса«.»

Я просидел в шалмане до закрытия, так и не получив то, зачем пришел. Спрашивать обслугу про цыгана не стал — кто предупрежден, тот вооружен.

На следующий день в «Крыму» меня встречали как завсегдатая. Место у окна, традиционный взмах салфетки, пятидолларовая бутыль. Мишка появился к полуночи, старик был прав — он очень изменился. Похудел, осунулся, живой и лукавый взгляд его потускнел, лоб рассекала глубокая морщина, делая его хмурым, только улыбка сразу выдавала в нём моего старого неприятеля. Золотой Мишкин зуб то и дело высверкивал в уголке рта: цыган знал здесь многих, подходил, здоровался, садился к столам, что-то громко говорил бармену, опершись на стойку. Кольца обручального на руке не было. Я наблюдал за ним, стараясь не выдать интереса, что уж скрывать, мимикрировать я научился.

И вот, что я заметил… Чем больше времени Мишка проводил с завсегдатаями «Крыма», тем более менялся он лицом.