Мишка, Мишка, где твоя улыбка?

— Он не давал мне своего номера, я приблизительно знаю, где остановился, и всё что мог, так это ждать его в «Крыму», — убеждал он вампирку, которая находилась внутри, не видимая моему глазу.

— Так бездарно угробить вечер! — возмущалась она.

— Зачем мне литр жалкой преснятины, не стоящей и капли его безумного коктейля? То, что касается лично тебя, при переработке дает ни с чем не сравнимый эффект! Это взрыв, эйфория, лучший энергетик, который только может быть в природе.

— Я не могу его заставить… — Ты рассказывал мне, что он пьет без меры. Так пои! Потому что я тоже хочу пить.

— Помоги, Грета, мне худо… И тут появилась она. Встала в дверном проеме, коридорная лампа осветила её фигуру — худая, в черном платье, рыжие локоны разбросаны по плечам. На бледном лице беспокойные глаза, правильно описал старик: шнырь-шнырь.

— Надо наказать тебя и оставить переполненным, — рассмеялась она, показав небольшие клыки, сразу сделавшие её лицо хищным.

— Подохну… Ты не можешь так поступить со мной… Мы партнеры, в конце концов, и из-за тебя я бросил Ольгу… — Самое лучшее, что ты сделал за всю свою никчемную жизнь, — она шагнула к Мишке, и мгновенно оказалась сидящей на его бедрах. Платье задралось, показывая мне стройные бедра в чулочках цвета загара.

То, что она делала дальше, слишком напоминало соитие, я старался не смотреть и только слышал, как присосавшись, причмокнули губы, как прерывисто задышал цыган, как скрипело старое кресло. Наконец она оторвалась и стерла следы крови, прикоснувшись к уголкам губ тонкими пальцами.

— Ищи его, где хочешь, но завтра чтобы был, — велела она, спрыгивая с Мишкиных колен.

Я больше не стал наблюдать, и, стараясь не шуметь, покинул пожарную лестницу. Гоня «форд» по улицам Брайтона, размышлял, и не смог не остановиться у лавки торгующей алкоголем. Купив бутылку, я отправился к доходному дому, где проживал с некоторых пор. Пил всю ночь, а наутро поехал и купил пистолет. Убью, думал я. Но не Мишку, а его девку. А он пусть живет и мучается.

Пьян я был изрядно. Мутно на душе, боль непереносимая, слышал я, что в таком состоянии часто уходят из жизни… Где-то в подсознании билась мысль: а не пойти ли к цыгану за облегчением?

«Спятил!» — говорил мне внутренний голос. — Вот выдернешь его, как занозу, и выйдет тебе послабление«. Говорил, говорил — уговорил. Хлебнул я из бутылки на дорожку, зарядил пистолет деревянными пулями, и пошел убивать Грету.»

Портье за стойкой на меня покосился, но цыгану позвонил, к вам, мол, гость.

— Кто таков?

— Скажи, — говорю, — з-земляк.

— Земляк? Впустите, — разрешил Мишка.

Второй этаж. Лестница дыбилась, и я отталкивал её, упираясь ладонями в жесткое покрытие.

— Ээ… земляк, ну ты и налакался… ни спеть, ни станцевать, — Мишка подхватил меня под локоть, видно портье доложил, что гость на ногах не стоит.

— Зачем-пил-то?

— Хотел и п-пил.

Вампирка стояла у дверей и смотрела, совсем как обычная баба, с укоризной, сложив руки на груди.

— Затаскивай, — велела она.

Цыган втащил меня в номер и усадил в то кресло, где вчера сидел сам. Видение девушки с задранным платьем и интимные звуки вернулись ко мне запоздалым бумерангом — возбуждением. Я слегка протрезвел и огляделся. Мишка стоял спиной, у бара, открывая банку с содовой, Грета поставила рядом стакан. Вот она удача!

Я выдернул пистолет, слегка зацепившись за ткань брючного кармана. Одна секунда, но моё движение привлекло взгляд Греты. Пуля и вампир. Кто быстрее? Рыжая метнулась ко мне чуть раньше, чем деревянный снаряд впился в цыганскую грудь.

Я был готов принять смерть. Грета рвала мою шею, а мне даже не было больно, внутренний нарыв вскрылся, и с каждой минутой мое возвращение из ада становилось реальностью.

— Ты… эмм… голоден? — сделав передышку, спросила она и ёрзнула на моих бедрах, выдававших напряженность.

— Последний девственник был у меня в прошлом веке.

— Я не… — простонал я, дотянувшись рукой до раненой шеи.

— Ты не был с вампиром, а это почти девственность, — уверенно произнесла она и рассмеялась, увидев страдание на моей физиономии.

— Отпусти… — Нет, теперь ты мой, — и она сильно сжала своими ногами мои бедра.

— Мишка умирает, отпусти.

— Он умрет, — твердо сказала она.

— Ты же не священник? — Я замотал головой.

— Вот и не мешай.

Она раздевала меня, а я смотрел на начинающие стекленеть глаза цыгана, на черную кровь, вытекающую из его рта. Ужели Оленька обрадовалась бы такому отмщению?

Я слабел. Грета обращалась со мной, как с куклой. Прикрыв глаза, чтобы не видеть мертвое лицо цыгана, я вдруг услышал:

— … и прекращай пить.

— Я буду твоей печенью? — смог выговорить я.

— Ты? Нет. Ты будешь моим удовольствием.