Мишка, Мишка, где твоя улыбка?

— Нет, ты же знаешь.

— Знаю. Тогда рассказывай.

— Что?

— Всё, начиная с того дня, как ты уехал из Миннесоты.

Я приготовился вновь пережить трагедию всей моей жизни. Мишка не глядел на меня, отвернулся к окну, и, рассказывая, как играючи соблазнил наивную девчонку, он не сводил со стекла глаз. Только после того, как я ополовинил бутылку и почувствовал, что меня потрошат, я сообразил, что Мишка смотрит на моё отражение.

— Я даже на могиле её ни разу не был, — каялся Мишка, — веришь, думать о ней не хочу, а по ночам всё кажется, что идет она за мной.

Мой хохот можно было назвать демоническим, из глаз брызнули слёзы, а я всё никак не мог успокоиться. Мишка-цыган боится призрака! Видно сильно он перед ней виноват.

— Как с вампиркою связался, так всё у меня наперекосяк, — продолжал жаловаться Мишка, — Вроде женился, но Олька всё одно сокрушалась о женихе бывшем… Не по-людски обошлась с ним, говорила. Жалела тебя. А что бросил я её, так Гретка заставила… Когда он стал рассказывать о том, как дурёха сиганула с Бруклинского моста, я уже был в бешенстве, скрипел зубами, но цыгана слушал внимательно.

— Стерва эта пить мне запретила. Ты, говорит, Миша, теперь моя печень.

— Это как? — удивился я.

— От прабабки мне дар особый достался, — наклонился ко мне Мишка, — умею я людишек на чувства выставлять. Вон, глянь, сидит за соседним столом, вроде бы неприметный паренек, но только я знаю, какой у него булыжник за пазухой. Могу его облегчить, взять всю тяжесть на себя. Не навсегда, конечно, но изведав радость от потери, он снова придет сюда. Вот такая зависимость.

Мишке я верил, на себе прочувствовал то, чем он сейчас со мной делился.

— А печень причем?

— Печенью меня Гретка назвала, потому что я гнусь эту через себя пропускаю, перерабатываю, а ей достается моя насыщенная кровушка, чистый наркотик. Так что от стервозы мне никуда, только в могилу.

— Ну а раньше ты пиявкой ведь не был?

— Эк ты сказал — пиявка, а, впрочем, верно, я к людям присасываюсь и дурную кровь забираю. Раньше не был, и даже не подозревал, что могу, это она во мне дар разглядела и вызвала.

Наслушавшись Мишкиных признаний, я задумался: а проследить ли за ним и посмотреть, что происходит на самом деле? В условленный час цыган, переполненный чужими эмоциями, покинул «Крым». За ним снова приехала вампирка, будто боялась, что он расплещет по дороге бесценный напиток.

Целый день я настраивался на слежку, самое сложное было уговорить себя не пить. Ближе к вечеру, посетил прокат, и уехал оттуда на шустром «форде». Я предполагал, что цыган будет ждать меня за столиком у окна, и припарковал автомобиль так, что мне было видно всё, что происходит в баре. Надо отдать должное Мишкиному терпению, он то и дело возвращался глазами к подъезду, и сидел до закрытия, пару раз приняв звонки по телефону. Когда бармен выключил плазму и притушил свет, Мишка поднялся, спросил у него о чем-то, и с явным огорчением на лице вышел. Грета подрулила тут же, я пристроился им в хвост, стараясь не отставать и при этом не попасться на глаза.

Жили они недалеко, в маленьком отеле рядом с чопорной Оушианой. Жители комплекса, как могли, отгораживались от брайтонцев, вот и здесь краснокирпичные монстры щетинились кованой оградой. Вслед за парочкой я устремился в холл гостиницы, и присев в громадное кресло, с головой утонул за его спинкой. Номер двадцать три, услышал я Мишкин голос. Потом шлёп пластикового ключа о стойку, и кокетливое «мерси» Греты. Пожарная лестница! На какую сторону выходят их окна? Спросить напрямую у портье не получится, надо искать другие возможности. Но как не хотелось терять время! Я был готов убить его прямо сейчас, внутри меня клокотала ярость, и я вспомнил, что не выпил сегодня ни капли, и не отдал ни грамма своей ненависти.

Выскочив на улицу, подальше от внимательного портье, я остановил парнишку-носильщика. Сунув ему доллар, спросил, представившись детективом:

— Окна нечётных номеров куда выходят?

— Задний двор. Только он огорожен, — предупредил малец, довольный откуда ни возьмись свалившимися чаевыми.

Я рванул за угол и уткнулся в решетчатый забор. Подивившись глупости гостиничных боссов, огородивших пожарный спуск, я все-таки нашел лазейку. Даже лезть на забор не пришлось.

«Номер двадцать третий… Второй этаж… Шесть окон, лестница посередине»… Мне везло. Мне страшно везло! Не надо висеть на подоконниках или ветвях крепкого каштана, почти упирающегося в пятое окно, а жалюзи на третьем окне напоминали щербатую улыбку, и происходящее было видно, как на ладони.

Вот, что я увидел. В номере горел ночник, плазма плевалась космическим ужастиком, но звук был выключен. Мишка, по-барски раскинувшись, сидел в кресле.