В коридоре музыкальной школы столкнулись двое-Вирджиния, будто единая со скрипкой, однако порицаемая за страстность и свободу игры, и Ингвар, увлеченный ее музыкой и кровью. Одна короткая встреча изменила все для обоих.
Добавить в моё избранное
8 мин, 33 сек 7119
«А мне запрещают музицировать.»
Маман говорит, музыка не для юных леди.
Слишком много страсти«.[1] Вирджиния погладила гриф скрипки и подняла ее к подбородку. Руки не дрожали — дрожал инструмент, порываясь выплеснуть бурю из ее души. Музыка была ее страстью. Музыка и… кое-что еще, но об этом не знал никто.»
Смычок коснулся струн, пробуждая высокий протяжный звук. Вирджиния прислушалась к тому, как он тает среди высоких сводов зала, и заиграла в полную силу.
Мир исчез. Осталась скрипка, остался смычок. Пронзительная музыка, то стихающая, то набирающая силу, ураганом окружила ее, и она сделалась его сердцем. Так ветер взвивается над травой, так траву охватывает пламя, так мелкие камни дрожат под конскими копытами!
Она играла и играла, прикрыв глаза, а вокруг разверзалась земля, отдаваясь в груди каждой нотой, и серые водовороты урагана превращали стены в пыль, разливались грозой высоко вверху. Чудилось из-под трепещущих ресниц, что рядом вспыхивают потоки цветного света — зеленый, красный, желтый, фиолетовый, — будто она прорывает тонкую ткань между мирами. На фестивале Бергмана музыкантов всегда окружали эти лучи. Последний дрожащий звук сорвался со струн, и она растворилась в нем… Лица ее подруг благоговейно исказились, кто-то побледнел, нервно теребя складки платья, но Вирджиния на них не смотрела. Сквозь бешеный стук сердца в ушах прорывался шепот, из колкого тумана перед глазами медленно проступали силуэты учителей. Миссис Инворс открыла было рот, но ее возмущенно перебил мистер Айнвер:
— Абсурд! Неужто вы думаете, что лучше творца знаете, какие ноты будут уместнее звучать в его композиции?
Вирджинии будто залепили пощечину. Восторг, еще миг назад пылавший в душе, схлынул, словно его и не было — только и того, что кровь продолжала гудеть и пряди, выбившиеся из пучка, липли ко взмокшему лбу. Из толпы школярок послышался неуверенный смешок. Конечно, она ожидала этого. Что бы сейчас ни сказали экзаменаторы, ее это не затронет. Не должно затронуть.
— Если вы будете играть с таким пылом, то рано или поздно наступите на подол своего платья! Не хватало еще, чтоб такое случилось на банкете!
Вирджиния смиренно опустила взгляд, держа скрипку у юбки платья, хотя внутри все сильнее разгорался гнев. Смешки стали громче, но она была скалой посреди их волн, и они разбивались о нее, разлетались брызгами, пока на школярок не шикнула миссис Инворс.
— Следующая, — бросил мистер Айнвер, делая пометку карандашом в пухлой тетради. Вирджиния стала между подругами, готовая поклясться чем угодно, что в этом году фестиваль Бергмана для молодых скрипачей снова пройдет без нее… Если ты девушка, изящество, элегантность и спокойствие — верные твои спутники во всем, даже в музыке. Если внутри у тебя буря, будь добра, сделай вид, что она просто ветер. Музыку пишут великие, и ты не можешь менять ее, не может рисовать смычком новые оттенки по струнам, не можешь выплеснуть страсть там, где звенит покой, даже если чувствуешь ее между рядков нотного стана.
Будь добра, играй так, как играли до тебя.
Будь добра, даже когда творишь музыку, помни о манерах.
Каждый раз при мысли об этом внутри разливался жар.
Они спали в нишах каменных стен, как птицы в гнездах. Ингвар прежде гадал, найдут ли однажды их обитель, но проходили годы, истлевал бордовый ковер, приятно глушащий шаги, углы обрастали паутиной, а люди не приходили. Архитектор, создавший это здание, был им добрым другом, и они помнили его, даже когда его имя для всех остальных затерялось в веках.
— Это плохая идея, — сказал Родерик тягучим ровным голосом. Рыжеватые отсветы огоньков местами выбеляли его темно-зеленый, почти черный вельветовый фрак. Они все прекрасно видели во тьме и без свечей, но до чего же хорошо пах плавящийся воск!
— Эта музыка… — выдохнул Ингвар и облизнул губы.
Обычно он, как и другие члены клана, ждал до вечера. Большинство школярок расходилось по домам, но кое-кто все равно засиживался допоздна. Интересно было наблюдать, как с течением лет на смену одним приходят другие, как меняются фасоны платьев и звучание музыки. Он разглядывал их скрипки — старые и новые, блестящие и с облупившейся полировкой, рыжие и темные, отзывающиеся на каждое прикосновение, каждый взмах смычка в умелых (или не совсем) руках. Иногда он кусал школярок за точеные фарфоровые запястья, прямо в вены, хоть и знал, что на какое-то время им станет сложнее играть от этого, но ничего не мог с собой поделать. Духи, следы чернил на пальцах, рюши, кружева и шуршащие складки платьев… и из года в год одно и то же скучное, бездушное исполнение. Бывало, в чьей-то музыка проскальзывала искра, но ее не хватало, чтобы пробудить у него интерес.
Теперь все было иначе. Ингвар не знал, кто играл, но собирался узнать прямо сейчас.
Музыка была его страстью, музыка и… кровь, конечно же, кровь.
Маман говорит, музыка не для юных леди.
Слишком много страсти«.[1] Вирджиния погладила гриф скрипки и подняла ее к подбородку. Руки не дрожали — дрожал инструмент, порываясь выплеснуть бурю из ее души. Музыка была ее страстью. Музыка и… кое-что еще, но об этом не знал никто.»
Смычок коснулся струн, пробуждая высокий протяжный звук. Вирджиния прислушалась к тому, как он тает среди высоких сводов зала, и заиграла в полную силу.
Мир исчез. Осталась скрипка, остался смычок. Пронзительная музыка, то стихающая, то набирающая силу, ураганом окружила ее, и она сделалась его сердцем. Так ветер взвивается над травой, так траву охватывает пламя, так мелкие камни дрожат под конскими копытами!
Она играла и играла, прикрыв глаза, а вокруг разверзалась земля, отдаваясь в груди каждой нотой, и серые водовороты урагана превращали стены в пыль, разливались грозой высоко вверху. Чудилось из-под трепещущих ресниц, что рядом вспыхивают потоки цветного света — зеленый, красный, желтый, фиолетовый, — будто она прорывает тонкую ткань между мирами. На фестивале Бергмана музыкантов всегда окружали эти лучи. Последний дрожащий звук сорвался со струн, и она растворилась в нем… Лица ее подруг благоговейно исказились, кто-то побледнел, нервно теребя складки платья, но Вирджиния на них не смотрела. Сквозь бешеный стук сердца в ушах прорывался шепот, из колкого тумана перед глазами медленно проступали силуэты учителей. Миссис Инворс открыла было рот, но ее возмущенно перебил мистер Айнвер:
— Абсурд! Неужто вы думаете, что лучше творца знаете, какие ноты будут уместнее звучать в его композиции?
Вирджинии будто залепили пощечину. Восторг, еще миг назад пылавший в душе, схлынул, словно его и не было — только и того, что кровь продолжала гудеть и пряди, выбившиеся из пучка, липли ко взмокшему лбу. Из толпы школярок послышался неуверенный смешок. Конечно, она ожидала этого. Что бы сейчас ни сказали экзаменаторы, ее это не затронет. Не должно затронуть.
— Если вы будете играть с таким пылом, то рано или поздно наступите на подол своего платья! Не хватало еще, чтоб такое случилось на банкете!
Вирджиния смиренно опустила взгляд, держа скрипку у юбки платья, хотя внутри все сильнее разгорался гнев. Смешки стали громче, но она была скалой посреди их волн, и они разбивались о нее, разлетались брызгами, пока на школярок не шикнула миссис Инворс.
— Следующая, — бросил мистер Айнвер, делая пометку карандашом в пухлой тетради. Вирджиния стала между подругами, готовая поклясться чем угодно, что в этом году фестиваль Бергмана для молодых скрипачей снова пройдет без нее… Если ты девушка, изящество, элегантность и спокойствие — верные твои спутники во всем, даже в музыке. Если внутри у тебя буря, будь добра, сделай вид, что она просто ветер. Музыку пишут великие, и ты не можешь менять ее, не может рисовать смычком новые оттенки по струнам, не можешь выплеснуть страсть там, где звенит покой, даже если чувствуешь ее между рядков нотного стана.
Будь добра, играй так, как играли до тебя.
Будь добра, даже когда творишь музыку, помни о манерах.
Каждый раз при мысли об этом внутри разливался жар.
Они спали в нишах каменных стен, как птицы в гнездах. Ингвар прежде гадал, найдут ли однажды их обитель, но проходили годы, истлевал бордовый ковер, приятно глушащий шаги, углы обрастали паутиной, а люди не приходили. Архитектор, создавший это здание, был им добрым другом, и они помнили его, даже когда его имя для всех остальных затерялось в веках.
— Это плохая идея, — сказал Родерик тягучим ровным голосом. Рыжеватые отсветы огоньков местами выбеляли его темно-зеленый, почти черный вельветовый фрак. Они все прекрасно видели во тьме и без свечей, но до чего же хорошо пах плавящийся воск!
— Эта музыка… — выдохнул Ингвар и облизнул губы.
Обычно он, как и другие члены клана, ждал до вечера. Большинство школярок расходилось по домам, но кое-кто все равно засиживался допоздна. Интересно было наблюдать, как с течением лет на смену одним приходят другие, как меняются фасоны платьев и звучание музыки. Он разглядывал их скрипки — старые и новые, блестящие и с облупившейся полировкой, рыжие и темные, отзывающиеся на каждое прикосновение, каждый взмах смычка в умелых (или не совсем) руках. Иногда он кусал школярок за точеные фарфоровые запястья, прямо в вены, хоть и знал, что на какое-то время им станет сложнее играть от этого, но ничего не мог с собой поделать. Духи, следы чернил на пальцах, рюши, кружева и шуршащие складки платьев… и из года в год одно и то же скучное, бездушное исполнение. Бывало, в чьей-то музыка проскальзывала искра, но ее не хватало, чтобы пробудить у него интерес.
Теперь все было иначе. Ингвар не знал, кто играл, но собирался узнать прямо сейчас.
Музыка была его страстью, музыка и… кровь, конечно же, кровь.
Страница 1 из 3
