Катцель. Оливии. И всем тем, чья судьба — остаться.
Добавить в моё избранное
22 мин, 53 сек 2251
По ладони, растеклась боль, когда я неосторожно задела себя горячей крышкой, ощущение тела пропало вовсе, а после меня словно ударили по затылку. Я совсем потеряла ориентацию и свалилась сначала на пол, который еще несколько мгновений чувствовала щекой.
Так бывает если лежать на ладонях, больших, сложенных лодочкой. Словно под потоком теплой воды. И слушать голос, самый родной и близкий голос из всех. Совсем рядом. Протяни руку — коснешься.
Руки же на моих бедрах холодные. Узкие изучающие, движутся, медленно проникая под ткань с осторожностью жулика влезающего в не запертое окно. В себя приводит даже не столько ледяное ощущение, сколько касание похожее на движение червей скользящих по коже.
Вскрикиваю и, дернувшись, сажусь на постели. Юноша, сидящий рядом, шарахнулся в сторону. Смуглый, со слегка раскосыми темными глазами, в которых блуждает лихорадочный блеск, он выглядит смущенным и одновременно наглым. Бормочет что-то, но я не вникаю в его слова, только смотрю на эти руки с гибкими тонкими пальцами и думаю, что они должно быть очень холодные. На парне белый халат, он похож на врача. Его уже осмелевшие слова перекрывает шорох двери и знакомый Следователь.
Жаль его. Мужчину с крысиными чертами. Его тело так и не нашли. Только голову, которую кто-то варил в кастрюле. Но это настоящее убийство, и где-то на поезде есть Психопат способный на подобное. Мне почему-то сразу вспомнился мой маслянистый Попутчик.
Мне перевязали руку и отправили к себе. Купе было пусто, и я не помню, как оказалась на постели.
Прикрыла глаза всего на минуту, так, по крайней мере, казалось. Днем определенно меня кто-то пытался разбудить, я даже помню, что мой Попутчик, оказался столь любезен, что принес немного еды. Я, правда, совсем не помню как её ела и что это было. Мой сон был глубоким и полным забытья, сказывалась усталость. Снова проспала весь день и, открыв глаза лишь к вечеру, долго сидела перед окном, слушая как непрестанный дождь, снова перешедший в грозу, бьется о стекло.
— Не нормально, что он так поливает, мазелька.
Мой Попутчик крутит в своих жутких пальцах сигару и смотрит на меня в упор. Если на поезде и есть маньяк, то сомневаться в том, что вот он, сидит напротив, не приходится. Терпкий едва-едва приятный запах плывет по купе.
— Здесь нельзя курить.
— Соображаю я и чуть морщусь. Ненавижу запах табака.
— Но, ваша правда. Гроза нас не оставляет.
— Впору рассказывать страшные истории, а? — Он усмехается, в темноте, полумраке этого не видно, но я почти слышу, как уголки его губ ползут вверх.
— По вашему, убийство — повод для шутки?
— И еще какой, моя дорогая.
— Наставническим тоном продолжает он и тянется вперед, чтобы погасить сигару.
— Да и кто сказал, что его убили? Может глупец был не слишком осторожен на кухне?
— Очень остроумно.
— Я ежусь, и, подбирая ноги, стараюсь отодвинуться подальше. Несмотря на его неожиданную заботу, этот человек не вызывает у меня симпатии.
— Следователь просил вас подойти к нему. В его купе.
— Снова эта сальная ухмылка, в ней самой по себе есть что-то непристойное.
— Это шестой вагон. Проводить вас?
Отказываюсь, но пройтись и правда стоит. Выскальзываю из купе и снимаю груз взгляда моего Попутчика. Одно из окон раскрыто, и крупные капли дождя залетают внутрь, оставаясь лужами на полу и подоконнике. Пахнет свежестью, и сразу становится легко дышать.
Приближаюсь к раме, что бы прикрыть окно, и несколько капель падает на мои руки. Это приводит в чувство, и я стою, просто стою на одном месте, пытаясь уловить, закрепить мгновение наслаждения грозой. Сверкает, и в свете вспышки в окне я вижу уже саму себя. Не мою тень и не бледный призрак, а ту в целом жизнерадостную девушку которую вы бы застали год, полгода назад.
За моей спиной хлопает дверь купе и оттуда вырывается высокий бледный мужчина с растрепанными черными волосами. Он хватает меня за плечи и все что может выдавить из себя это слово: «Там»…. Затем закатывает глаза и опирается о подоконник. Его трясет.
С замирающим сердцем отступаю и медленно точно во сне иду к раскрытой двери, про себя считая шаги и удары собственного сердца. Убеждаю собственное сознание, в том, что ничего страшного быть там не может, если уж юноша вышел оттуда живым. Купе темное, кто-то разбил даже тусклую верхнюю лампу, она теперь висит жутковатыми обломками. Две постели, одна не тронута, вторая смята и на ней в неестественной позе лежит женщина. Её замечаешь сразу, только силуэт, затем во вспышке света видишь раскрытые шире нельзя глаза, распахнутые губы и шелковый платок, врезавшийся в её шею до алых пятен крови текущих сквозь ткань. В вывернутых руках сложенных на груди есть что-то совершенно сюрреалистичное. Но хуже когда понимаешь, что букет в руках женщины некогда был живым существом.
Так бывает если лежать на ладонях, больших, сложенных лодочкой. Словно под потоком теплой воды. И слушать голос, самый родной и близкий голос из всех. Совсем рядом. Протяни руку — коснешься.
Руки же на моих бедрах холодные. Узкие изучающие, движутся, медленно проникая под ткань с осторожностью жулика влезающего в не запертое окно. В себя приводит даже не столько ледяное ощущение, сколько касание похожее на движение червей скользящих по коже.
Вскрикиваю и, дернувшись, сажусь на постели. Юноша, сидящий рядом, шарахнулся в сторону. Смуглый, со слегка раскосыми темными глазами, в которых блуждает лихорадочный блеск, он выглядит смущенным и одновременно наглым. Бормочет что-то, но я не вникаю в его слова, только смотрю на эти руки с гибкими тонкими пальцами и думаю, что они должно быть очень холодные. На парне белый халат, он похож на врача. Его уже осмелевшие слова перекрывает шорох двери и знакомый Следователь.
Жаль его. Мужчину с крысиными чертами. Его тело так и не нашли. Только голову, которую кто-то варил в кастрюле. Но это настоящее убийство, и где-то на поезде есть Психопат способный на подобное. Мне почему-то сразу вспомнился мой маслянистый Попутчик.
Мне перевязали руку и отправили к себе. Купе было пусто, и я не помню, как оказалась на постели.
Прикрыла глаза всего на минуту, так, по крайней мере, казалось. Днем определенно меня кто-то пытался разбудить, я даже помню, что мой Попутчик, оказался столь любезен, что принес немного еды. Я, правда, совсем не помню как её ела и что это было. Мой сон был глубоким и полным забытья, сказывалась усталость. Снова проспала весь день и, открыв глаза лишь к вечеру, долго сидела перед окном, слушая как непрестанный дождь, снова перешедший в грозу, бьется о стекло.
— Не нормально, что он так поливает, мазелька.
Мой Попутчик крутит в своих жутких пальцах сигару и смотрит на меня в упор. Если на поезде и есть маньяк, то сомневаться в том, что вот он, сидит напротив, не приходится. Терпкий едва-едва приятный запах плывет по купе.
— Здесь нельзя курить.
— Соображаю я и чуть морщусь. Ненавижу запах табака.
— Но, ваша правда. Гроза нас не оставляет.
— Впору рассказывать страшные истории, а? — Он усмехается, в темноте, полумраке этого не видно, но я почти слышу, как уголки его губ ползут вверх.
— По вашему, убийство — повод для шутки?
— И еще какой, моя дорогая.
— Наставническим тоном продолжает он и тянется вперед, чтобы погасить сигару.
— Да и кто сказал, что его убили? Может глупец был не слишком осторожен на кухне?
— Очень остроумно.
— Я ежусь, и, подбирая ноги, стараюсь отодвинуться подальше. Несмотря на его неожиданную заботу, этот человек не вызывает у меня симпатии.
— Следователь просил вас подойти к нему. В его купе.
— Снова эта сальная ухмылка, в ней самой по себе есть что-то непристойное.
— Это шестой вагон. Проводить вас?
Отказываюсь, но пройтись и правда стоит. Выскальзываю из купе и снимаю груз взгляда моего Попутчика. Одно из окон раскрыто, и крупные капли дождя залетают внутрь, оставаясь лужами на полу и подоконнике. Пахнет свежестью, и сразу становится легко дышать.
Приближаюсь к раме, что бы прикрыть окно, и несколько капель падает на мои руки. Это приводит в чувство, и я стою, просто стою на одном месте, пытаясь уловить, закрепить мгновение наслаждения грозой. Сверкает, и в свете вспышки в окне я вижу уже саму себя. Не мою тень и не бледный призрак, а ту в целом жизнерадостную девушку которую вы бы застали год, полгода назад.
За моей спиной хлопает дверь купе и оттуда вырывается высокий бледный мужчина с растрепанными черными волосами. Он хватает меня за плечи и все что может выдавить из себя это слово: «Там»…. Затем закатывает глаза и опирается о подоконник. Его трясет.
С замирающим сердцем отступаю и медленно точно во сне иду к раскрытой двери, про себя считая шаги и удары собственного сердца. Убеждаю собственное сознание, в том, что ничего страшного быть там не может, если уж юноша вышел оттуда живым. Купе темное, кто-то разбил даже тусклую верхнюю лампу, она теперь висит жутковатыми обломками. Две постели, одна не тронута, вторая смята и на ней в неестественной позе лежит женщина. Её замечаешь сразу, только силуэт, затем во вспышке света видишь раскрытые шире нельзя глаза, распахнутые губы и шелковый платок, врезавшийся в её шею до алых пятен крови текущих сквозь ткань. В вывернутых руках сложенных на груди есть что-то совершенно сюрреалистичное. Но хуже когда понимаешь, что букет в руках женщины некогда был живым существом.
Страница 4 из 7
